— Какой такой ужин? — угрюмо спросил Ершов.
— День рождения отмечаю. Двадцать восемь стукнуло.
— Ты всегда находишь какой-либо благовидный предлог: мы ни разу не пили без повода и причины, — Ершов сердито сдвинул свои белесые брови, по лицу его прошла тень раздражения. — Вот и теперь придумал. Почему же утром прямо не сказал? Почему заранее не пригласил того же Лубкова? И почему сейчас не сказал ему, что у тебя такой день?
— Да потому, что, если сказать, — начнут соображать, что купить, где купить да какой подарок. А мне подарки не нужны… я бездомный пес. Куда их девать? Да и вообще, зачем они? Зачем людей вводить в расход? Это во-первых. Во-вторых, утром я еще и не уверен был, получу ли гонорар. А без него и гостей не на что было бы звать. Когда же получил — хватился, тебя уж нет. Ты почему-то тайком улизнул. И я пригласил, кого успел. И Реброва с Лубковым тоже не оказалось дома. Те же, кого нашел, уже сидят в отдельном кабинете и ждут нас с тобой. И если ты, не скажу — друг, а просто хороший товарищ, то сейчас же пойдешь со мной туда. Об остальном дотолкуемся после.
— А день рождения — не очередная выдумка? — недоверчиво глядя на приятеля, спросил Ершов, видимо начинавший колебаться.
— Алеша! — добродушно улыбаясь и хлопая Ершова по плечу, вскричал Жихарев. — Ты меня удивляешь! Разве я тебе когда-нибудь врал? С тобой всегда предельно откровенен! Не понимаю, откуда такое недоверие! Вот смотри! — Он встал, быстро подошел к столу, вынул из ящика метрическое свидетельство и, вернувшись, протянул Ершову. — До какого унижения ты меня доводишь — документы приходится показывать. — Жихарев с притворным сокрушением покачал головой. — Только по дружбе прощаю. Читай: год рождения 1913, месяц июнь, 8-е число… это по старому стилю. А по новому как раз сегодня! Видишь, в одном месяце с Пушкиным родился… Что-нибудь да значит!
— По старому стилю Пушкин родился в мае, — строго возразил Ершов, как будто рождение в одном месяце с Пушкиным в самом деле имело какое-либо значение, и заглянул в метрику. — Верно! — проговорил он. — А я и не знал, когда ты родился.
Жихарев засмеялся:
— Не было повода сказать тебе… Ну вот теперь знаешь! И пошли, милый Алешенька, пошли! Люди ждут. Неудобно. Я сказал, что скоро приду, и вот минут двадцать точу с тобой балясы.
Ершов медленно поднялся с дивана, вяло промолвил:
— Хорошо. Коли день рождения — пойду. Но предупреждаю: это в последний раз.
Большая, просторная комната с картинами на стенах. Люстры под потолком. За сдвинутыми вплотную несколькими столами более двух десятков мужчин и женщин, одетых по-праздничному. На белоснежных скатертях — бутылки вин, тарелки с заливной осетриной, тонко нарезанной бужениной, ломтиками сыра, колбасы. И все стояло нетронутым. Слышался легкий гул разговоров. Войдя, Жихарев громко возгласил:
— Еще одного поймал! Ершов Алексей Васильевич! Мой друг, прошу любить и жаловать. Товарищ Ребров и Лубков — в пути. Придется еще немного подождать.