Жихарев подошел к нему.
— Идем, что ли! Какой-то ты… словно в воду опущенный. Чем недоволен? И почему с вечера ушел?
— Говорю же, не думал уходить, просто так получилось. Александр Степанович попросил проводить, и нас дождь застал.
И оба молодых человека неторопливо двинулись обратно.
Минуты две друзья шли молча. По улице прогрохотал трамвай, груженный шпалами. В воздухе, на большой высоте, приглушенно гудел мотор самолета. По-видимому, начались учебные полеты. Но город спал.
Жихарев заговорил первым.
— Видал? — усмехнулся он. — Оленька-то неравнодушна к тебе. Сама поцеловала. Как ты сие расцениваешь?
— А никак, — равнодушно ответил Ершов. — Выходка немного захмелевшей девушки. Захотелось подшутить над простоватым деревенским парнем… именно таким я ей кажусь…
— Это напрасно. Дело гораздо серьезней, чем ты думаешь. Я-то знаю. Вообще, Алеша, ты имел бы у девушек успех, если бы не был таким рохлей.
— А для чего мне успех? Я человек семейный, не как некоторые вольные казаки, — уныло и нехотя молвил Ершов.
— Затвердил: семейный! Будто тебе лет пятьдесят. Неужели сердце не екнуло, когда она повисла на шее? Ты же мужчина, а не чурбан с глазами.
— А если екнуло — что я должен делать, по-твоему?
— Лично я такого случая не упустил бы. Девка ладная и неглупая.
— На свете много девушек и ладных и умных. Что же, на всех и кидаться? Ты отлично знаешь, как я смотрю на эти вещи. Зачем же снова с таким разговором?
— Да как же! Вот уже месяц ты живешь без жены и ведешь себя как рыцарь в тигровой шкуре или толстовский отец Сергий, только пальцы себе не рубишь… Девушка его целует, а он стоит как столб. Не могу я примириться с этим!
Опять порядочное время молчали, неспешно вышагивая по тротуару. Ершов теперь казался мрачным, сосредоточенным. Жихарев принялся было насвистывать из «Евгения Онегина» Чайковского: «Что день грядущий мне готовит?» — но, не окончив, задал вопрос:
— В самом деле, что готовит нам с тобой грядущий день? Ничего интересного. Скучно мы живем, ой как скучно. Часов до двенадцати дня проспим. Пока позавтракаем — глядь, уж два часа.
— А чего бы ты хотел?
— Многого я хотел бы… хорошую квартиру, роскошно обставленную, свой автомобиль… и побольше денег!
Ершов махнул рукой:
— Чепуха все это! Я хотел бы одного: писать.
— Это само собой разумеется.
— Это должно быть главным в нашей с тобой жизни.
— Не совсем согласен. Главное все-таки — сама жизнь… она ведь один раз дается… не жизнь для поэзии, а поэзия для жизни!
— А мне хочется только писать и писать, — снова сказал Ершов. — Давеча, когда шел один, такое радостное настроение было и так хотелось все это в стихи перелить… и кое-что даже складывалось. Жаль, некогда, утром еду в Даниловку, а то целый день просидел бы над стихами.
— Писать и мне в последнее время все чаще хочется… и тоже, когда с девушками шел, стихи в голову лезли… Одно четверостишие даже недурно получалось, и я его продекламировал девчатам… Оно относится непосредственно к Варе. Вот, слушай:
Правда, образно? «По души твоей дну»… Дно души! Это ново. Такого я никогда не встречал.
— А девушкам понравилось?
— Очень. Особенно Варе.
— Жаль!
— Почему жаль?
— Потому что плохо… и у твоих студенток, очевидно, неблагополучно с эстетическим вкусом.
— Но, но! Ты потише! — сказал Жихарев. — Чем плохи эти строки?
— Плохи они уже тем, что ничего нового в них нет. Подумаешь, ново: «Дно души». Это же непережеванный имажинизм… Шершеневич! Безвкусица! И бессмыслица. «Бездонные озера». Сказано о глазах. Но в глазах ведь душа! Обычно говорят и пишут: «Глаза — зеркало души». И получается, что ты собираешься проплыть по бездонному дну.
— А если так:
— Так верней, пожалуй, — лениво проговорил Ершов. — Но все равно плохо. Завтра, протрезвев, ты сам в этом убедишься.
— Ты находишь, что я безнадежно пьян? — спросил Жихарев. — Но смотри: я твердо стою на ногах. — Он отошел немного в сторону и, сдвинув ноги, по-военному стукнул каблуками, став «смирно».
— Ноги у тебя устойчивые! — усмехнулся Ершов.
— Намекаешь, что голова слабей ног? — продолжал Жихарев. — Это надо еще доказать! Но ты все же молодец, Алеша! Раньше ты приводил меня в восхищение своей простотой и непосредственностью, а теперь — необычайно быстрым ростом. Мы начинаем меняться ролями. То я тебя консультировал, теперь ты меня… и довольно квалифицированно… То я острил и подшучивал над тобой, теперь ты надо мной. Насчет устойчивости ног один — ноль в твою пользу. Ты сам не замечаешь, как быстро растешь. Ты уже не тот, каким приехал из Даниловки своей. Впрочем, так оно и быть должно: ученик начинает опережать учителя.