— Учитель — Жихарев, а ученик — Ершов?
— Разумеется. Разве не так? Разве месяц назад ты заметил бы «бездонное дно»?
— Все это чушь, — мрачновато сказал Ершов. — Никакого роста нет у обоих, и учитель и ученик разводят пальцами по песку, а воображают, что рисуют красками.
— Гм! — Жихарев удивленно качнул головой. — Опять здорово, черт возьми. Получается что-то библейское: красками по песку. Священное недовольство собой, окружающим… замечательно! Именно такое недовольство отличает гения от простых смертных… — Он сделался вдруг очень серьезным и, немного помолчав, глубокомысленно добавил: — И знаешь что? На меня благотворно начинает действовать такое твое настроение. Вчера вечером меня потрясли твои покаянные речи. Живем мы с тобой действительно разгульно, нехорошо. И я полностью согласен: надо немедленно менять образ жизни. Но что мне еще кажется? Ты ведь вообще что-то имеешь против меня лично. Похоже, как будто ты узнал что-то нехорошее обо мне или о чем-то догадываешься, да не хочешь прямо сказать и потому говоришь обиняками. А почему прямо не сказать? Не бойся, не обижусь.
— Ничего я не узнал и ни о чем не догадываюсь, — пробурчал Ершов. — Просто невмоготу мне стала такая жизнь, а тебе она нравится.
— Понятно кое-что, но еще не все! — сдержанно проговорил Жихарев. — Учтем на будущее. И постараемся исправиться.
Больше он ничего не сказал, и до самой гостиницы они шли молча. Войдя в номер, Жихарев включил свет, достал из гардероба бутылку коньяка, штопором коричневого карманного ножика откупорил ее и поставил на стол, на котором уже стояли две рюмки и ваза с конфетами и двумя крупными апельсинами.
— Давай попрощаемся с разгульной жизнью да заодно и с юностью, — грустно сказал он, садясь к столу. — Впрочем, с юностью тебе прощаться рановато. Что касается моей, то она, увы, пролетела! Как это у Кольцова:
Между прочим, у греков, разумеется у древних, до тридцати лет мужчина считался юношей, а мне уже около этого. И выходит, что мне пора и с юностью прощаться… Итак, прощай и юность и жизнь разгульная! А потом завяжем узелки, и ни капли в рот аква вите. Работа и еще раз работа! Иначе в самом деле мы с тобой не выбьемся в люди. Помнишь у Брюсова:
Насчет труда в нашем поэтическом деле хорошо сказано, — пояснил Жихарев:
Вообще Валерий Яковлевич — сильный поэт и неглупый был человек. — Жихарев раздумчиво продолжал: — О труде у него еще есть стихотворение, которое я знал наизусть. Выступал с ним на школьном вечере. Хочешь, прочту? Может, ты его знаешь? Оно называется «Труд».
— Такого не помню, — сказал Ершов.
— А вообще Брюсова читал?
— Читал кое-что.
— Ну и как?
— Не все нравится. Иногда как-то слишком сложно, будто не по-русски… и с какой-то чудно́й философией. И чаще он пишет как сторонний зритель, а не как участник жизни.
— Остановись, Алеша, перехватил! Мы с тобой не доросли до того, чтобы судить и критиковать Брюсова. Ты вот послушай. Такое же дай бог любому из современных поэтов написать.
Жихарев широким жестом показал на стол, —
взмах руки на диван, на гардероб и стены, затем размашистый жест на стол с коньяком, рюмками, апельсинами, —