В ресторане вокзала они заняли свободный столик в дальнем углу. К ним тотчас же подошла круглолицая курносенькая брюнетка в белом переднике и белом берете.
— Здравствуйте, Жора! — певуче проговорила она приятным грудным голосом. — Как съездили?
— Замечательно съездил, Варюша! Хотим освежиться, полевую пыль промыть. Давай нам все по второму разряду.
Когда девушка ушла, Жихарев озабоченно, словно речь шла о чем-то важном, негромко спросил:
— Коньяк потребляешь?
— Не приходилось. Он много крепче водки?
— Малость покрепче. Но ты выдюжишь! — И Жихарев похлопал друга по плечу, как хлопает новичка более опытный в каком-либо деле.
Варя принесла на подносе две тарелки с бутербродами с красной икрой, две рюмки, небольшой графин с янтарной жидкостью, ножи, вилки.
Жихарев положил свои мягкие крупные пальцы на обнаженную до локтя руку девушки и, умильно глядя на нее по-собачьи преданными большими глазами, доверительно сообщил:
— Мы сегодня решили немного гульнуть, Варюша. Так что ты не того… не сердись. А это мой друг Алеша Ершов, — он качнул волосатой головой в сторону Ершова.
Девушка приветливо улыбнулась. Ершов начал медленно краснеть. Жихарев продолжал:
— Настоящий поэт из народа! Наследник Никитина, Кольцова, Некрасова! Прошу любить и жаловать. У него замечательно нежная, лирическая душа. Я покажу тебе его стихи, и ты сама убедишься. Он приехал к нам в редакцию по специальному вызову. Ну и вот, понимаешь, по этому поводу мы и того…
Варя понимающе кивнула, слушая его, потом осторожно высвободила свою руку из пальцев Жихарева и торопливо удалилась.
Ершов мрачно и недовольно проворчал:
— Зачем этак-то? Поэт из народа… Наследник какой-то… Лирическая душа… По специальному вызову… Зачем надо мной потешаться!
Жихарев удивленно посмотрел на него:
— Потешаться? Да ты что, Алеша? Я же искренне, серьезно! Я так думаю и не могу думать иначе после прочтения твоих тетрадок. А что касается Вари — не беспокойся. Она девочка славная, заочница третьего курса литфака… Так что в стихах разбирается…
— Все равно, так не надо, и я прошу тебя…
— Ну хорошо-хорошо… больше не буду, — пообещал Жихарев.
Не прошло и полчаса, графин поэты осушили. Варя, очевидно следившая за ними издали, незамедлительно подала второй, принесла две порции жареной индейки. Все это она делала по личному соображению, вероятно зная, что означает для Жихарева подать «по второму разряду». Сам он каждый раз, когда она что-либо приносила, оживленно благодарил ее. Полное раскрасневшееся лицо его покрылось бисерными капельками пота, и он поминутно вытирался носовым платком.
Ершов не был большим охотником до выпивки и еды, однако на первых порах старался по возможности не отставать из боязни показаться смешным провинциалом.
— Друг, Алеша! — восторженно, словно декламируя, говорил Жихарев. — Я рад, что так замечательно получилось, что познакомился с тобой, с твоими тетрадками. Хорошо ты пишешь, ей-богу! И вот мы сидим теперь, беседуем… и не подозреваем, что, может быть, это исторический момент не только в нашей личной жизни, а и в советской литературе! — И он по-ораторски выбрасывал вперед свою большую с пухловатыми пальцами руку.
— Ну, ну! Ты потише! Не заносись слишком, — с усмешкой осадил его Ершов. — При чем тут история?
— История, брат, женщина умная! — не унимался Жихарев. — И она всегда за тех, кто дерзко и смело творит ее, а не плывет по течению. — Он ухватился за нож с вилкой и стал разрезать мясо на тарелке. — И мы тоже будем смело творить историю… но не вообще, а нашу с тобой историю! Полюбил я тебя, по душе ты мне пришелся! Может, потому, что спас меня? У нас с тобой теперь дружба на вечные времена. Не веришь? В письмах, дескать, раздраконивал, а теперь хвалишь. Алеша, друг! — Жихарев бросил вилку и нож, круто повернулся к Ершову и с размаху хлопнул его по плечу. — Во-первых, до тетрадок твоих не знал, кто ты и на что способен. Пришлешь пару, тройку стихов… Что по ним можно узнать? И присылал ты, прямо скажу, не лучшие. Во-вторых, я был несправедлив. И ты меня прости великодушно. Простишь?
— О чем толковать? — смущенно ответил Ершов. — Бог тебя простит, как говаривала моя бабушка.
Человеку молчаливому и немного флегматичному, Ершову была непонятна восторженность, возбужденная говорливость Жихарева без видимой основательной причины.
— Но почему ты не прислал свои тетрадки? — с горечью искреннего сожаления продолжал Жихарев. — Не решался? Вижу. Ты скромный. Но скромным быть в нашем деле нельзя. Затрут. Затуркают! Сомнут!