— Что с тобой, Алеша? — с тревожным удивлением спросил Жихарев, стоя возле своего стула. — Ты определенно того! — Он покрутил пальцем около своего потного большого лба. — Как же это можно? И почему внезапно такое решение?
— Не с чем мне идти на твой областной Парнас, — с горечью проговорил Ершов, бездумно глядя посоловевшими глазами на тарелку с недоеденной индейкой. — И все тетрадки мои — в печку, в печку! — Он вытянул свою длинную руку и стукнул кулаком по столу. Тарелки, ножи, вилки задребезжали. — Учиться мне нужно, вот что! Неуч я, Митрофанушка! Не учился, а женился, осел!
Жихарев положил свою руку на плечо Ершова, иронически скривив губы, негромко произнес:
— Понятно! Переоценил я твои возможности. Малоопытен ты и хватил лишку. Факт! Но ничего! До завтра проспишься. Во всяком случае, в Даниловку твою тебе торопиться незачем. Есть отпуск. Идем. Поговорим в другом месте.
Ершов встал, слегка качнулся, Жихарев заботливо поддержал его. Сопровождаемые веселыми взглядами пассажиров и сочувственной улыбкой Вареньки, приятели медленно направились к двери, осторожно, но не весьма удачно лавируя между столами, — оба высокие, плечистые, светловолосые.
На площади друзья остановились.
— Куда ты собирался меня вести? — покачиваясь, строго спросил Ершов.
— Не шуми! — тихо проговорил Жихарев. — Ночевать-то где-то нам с тобой надо? У меня нельзя. Тем более в таком неудобоприемлемом виде. Жена — ведьма, тесть — нильский крокодил. И они нас с тобой слопают сырьем. Определенно. Не соля и не поджаривая. Обязательно. А потому — поедем к девочкам.
— К каким таким девочкам?
— Девочки славные, молоденькие, жизнерадостные, вроде Вареньки. Неплохая ведь? Это моя симпатия. Ну и другие не хуже. У меня с ними давнишняя дружба. Они примут нас с удовольствием и… распростертыми объятиями!
Ершов отстранился от Жихарева.
— За такие фокусы, Георгий, тебя бить надо! — погрозив пальцем, мрачно сказал он, потом обеими руками вдруг вцепился в борта пиджака приятеля. — Жену ругаешь, а сам? И меня совращаешь! Ты эту петрушку брось! Не то я тебя раньше твоего тестя по самую шляпу в землю вгоню! Вот как стукну по кумполу — и крышка тебе! Мне это очень просто. Я свинства всякого не выношу. И убирайся ты от меня ко всем чертям!
Он сердито толкнул Жихарева в грудь, выпустив из рук борта пиджака. Жихарев колыхнулся, едва устояв на ногах.
— Ты что, Алеша! — перепуганно пролепетал он. — Ты неправильно меня понял. Успокойся, пожалуйста, а то нас с тобой заберут в милицию.
— Очень даже правильно я тебя понимаю! И не пугай меня милицией. «Розовые лица, револьвер желт… Моя милиция меня бережет!» Ясно? И ступай ты к дьяволу вместе со своими девчонками. Пойду в Дом колхозника. А утром уеду. Никаких парнасов! Никаких девчонок! К черту, слышишь, к черту! — возмущенно закричал вдруг Ершов на всю площадь.
Подошел милиционер, щелкнул каблуками, взял под козырек.
— В чем дело, граждане?
— Он меня соблазняет! — покачиваясь, доверительно пробормотал Ершов, показывая на Жихарева. — А я не желаю… Ни на Парнас, ни к девкам! Никуда! Хочу в Дом колхозника.
— Помоги, Валерка! — обратился Жихарев к милиционеру, оказавшемуся знакомым ему. — Парень хороший, но немножко перебрал.
— И ничего не перебрал! — не соглашался Ершов. — Врет он! Я все вижу и все понимаю! «Моя милиция меня бережет…»
Милиционер махнул рукой в сторону вокзала. Оттуда двинулась машина, подкатила впритирку к Ершову и Жихареву.
— Прошу! — пригласил милиционер, одной рукой приоткрывая дверцу кабины, другой опять беря под козырек.
Ершов начал было упираться, но Жихарев с помощью милиционера затолкнул его в машину и рядом сел сам. Дверца с громким стуком захлопнулась. Раздался мягкий сигнал. Машина тронулась и покатила на главную улицу города.
Берег не очень широкой реки. Вода серебряно блестит на солнце. Недалеко от берега плывет лодка, в ней Петр Филиппович Половнев, Жихарев и Галя. Справа луг в лазоревых, золотистых, красных цветах.
Он идет медленно и несет на руках свою жену, Наташу. На ее голове венок из белых лилий. Она обвила его шею теплыми руками, счастливо улыбается, не сводя с него глаз. Он несет жену бережно, как ребенка. Она безмерно дорога ему. Изредка поглядывает на лодку. Оттуда все трое доброжелательно следят за ним. Куда и как долго он может нести Наташу?
И вдруг: что такое? На глазах у него Наташа меняется, превращается в Галю. А Наташа оказывается в лодке и почему-то одна, ни Петра Филипповича, ни Жихарева с ней нет. Куда же они девались?