Наташа торопливо гребет двумя веслами, то и дело смотрит на него. Венок из водяных лилий упал с ее головы, он качается возле лодки, ныряет в волнах. В больших серых глазах Наташи, отчетливо видных ему, несмотря на значительное расстояние, скорбная грусть. И она шепчет, но так, что он отчетливо слышит каждое слово:
— Дорогая Наташа! Не думай ничего плохого, — проникновенно говорит он. — Я люблю одну тебя, а Галю Половневу несу потому, что она хорошая девушка, и потому, что так надо. Я не могу иначе… Понимаешь?
Но Галя закрывает ему рот рукой.
На ней тоже венок, но не из лилий, а из васильков. И она тоже обхватила его за шею.
И ему становится не по себе. Он поворачивает голову, глядит на лодку, Наташа бросает весла, закрывает ладонями лицо, плачет. Венка нет на воде. Снова говорит Наташа сквозь слезы:
Он ставит Галю наземь и прямо с берега прыгает к Наташе и… летит! Летит по воздуху, махая руками, словно крыльями, а Наташа быстро уплывает от него. Он кричит, чтобы она подождала, но голоса своего не слышит. Ему становится трудно дышать, руки вдруг деревенеют, и он кувырком падает вниз… Брякнулся… Темно, темно. Это смерть! И… просыпается.
У кровати, на которой он лежит, стоит девушка и внимательно смотрит на него.
— Вы очень кричали. Я решила разбудить вас.
И отошла к небольшому столику, стоявшему возле окна, в которое врывался сноп солнечных лучей.
— Вы кто? Где я? — спросил Ершов.
Незнакомая комната, незнакомая девушка, чужая кровать. Может, это все еще сон?
Девушка сказала с серьезным видом:
— Отвечать сразу на два вопроса?
— Ну конечно, — сердито проговорил Ершов.
— Я — Ольга. А вы — на моей кровати.
Ершов подтянул к подбородку пикейное голубое одеяло, привстал. Желтый крашеный пол, очень чистый. На небольшом столе, накрытом голубой бумагой, стопка книжек, над столом два портрета без рамок, пришпиленные к стенке кнопками (наверно, вырваны из какого-то журнала), — Блока, с пышной шевелюрой, и Горького, в широкополой шляпе.
Стоя у стола, девушка усмехалась. На ней светлое с цветочками платье, перехваченное в талии узким желтым ремешком. Волосы ее, цвета которых он не мог разглядеть из-за ярких солнечных лучей, зачесаны назад, длинными прядями падают на плечи. Овальное свежее лицо с веселыми и умными глазами — симпатично.
Ершов еще раз обвел комнату изучающим взглядом, как бы пытаясь угадать, не попал ли он в какую-нибудь западню, не грозит ли ему опасность. Скромная обстановка… и ничего подозрительного.
— А поточней нельзя? — насупливаясь, сказал он чуть хрипловатым басом. — Кто вы, где работаете?
— Можно и поточней, — тепло и просто проговорила девушка. — Учусь, студентка третьего курса историко-филологического факультета.
— Вот это уже несколько ясней. А почему я на вашей кровати?
— Неужели ничего не помните? — с доброй, жалеющей усмешкой удивилась девушка. — Бедняжка!
— Ровным счетом ничего не понимаю и ничего не помню.
Лицо девушки стало вдруг строгим.
— Да! Оба были хороши, но вы в особенности! — неодобрительно, тоном упрека вымолвила Ольга. — Разве так можно напиваться? С горя или с большой радости?
— Просто так, за компанию, — виновато ответил Ершов. — А по совести — с дури! Отродясь не напивался до беспамятства. Угостил меня мой друг, Жихарев. Кстати, где он?
— Домой ушел. Обещал быть часам к десяти.
— А сейчас сколько?
— Половина десятого.
— Порядочно. Дома я давно бы уж наработался.
— Кем вы работаете?
— Молотобойцем.
— Молотобойцем?
— Что же в этом удивительного?
— Жора говорил — вы поэт.
— Он маленько загнул. И потом, это же не должность — поэт!
— Но стихи вы пишете?
— Какие там стихи!
— Есть очень недурные!
— Жихарев хвалил? Не верьте. Он склонен к гиперболам.
— Молотобоец, а такие слова знаете.
— Молотобоец, но со средним образованием!
— Со средним? А почему дальше не учитесь?
— Да так… сам не знаю почему. Женился… потом в армию пошел. Потом времени не стало хватать… Словом, из породы Митрофанушек.
— Вам обязательно надо учиться, — деловито сказала девушка. — Вчера я слушала ваши стихи… их читал Жора. Мне многие понравились. По-моему, у вас определенно есть способности.
— Когда он читал?
— Вечером.