— Ничего не надо, Аникей Панфилыч, — остановил его Демин. — Мы, собственно, побеседовать зашли.
— Нет, как же! Этак не положено.
Травушкин нерешительно переступил с ноги на ногу, не зная, что делать и как быть. Может, и вправду угощение сготовить?
— А где бы нам с вами посидеть? — деловито спросил Демин, видя полную растерянность Травушкина. — Здесь или в избу зайдем?
— Пожалуйте в мою келью! Там тихо, прохладно, и пес не будет мешать, а то, слышите, рычит, зверюга. Это он на товарища следователя, наверно. Вас-то, Лексан Егорыч, почему-то признал.
Демин тихо засмеялся.
— Я из укротителей, — шутливо сказал он. — Слово знаю. Любого зверя могу утихомирить. А Ведмедя вашего и подавно: староват уже он становится. Ни силы, ни злости настоящей. Он ведь и кидается и лает по привычке больше, а сделать уж ничего не может. Потому и не страшен… Ну, и потом, я помню русскую пословицу: не та собака кусает, что лает, а та, что молчит да хвостом виляет.
— Чудно, ей-право! К моему псу ни один сосед не смеет подойти, а вы вон как, чуть не в обнимку с ним! — удивленно покачал лысой головой Травушкин. — Неужели и вправду остарел пес?
— Остарел, остарел, — подтвердил Демин уже серьезным тоном.
Внутри «кельи» было довольно уютно. Полы вымыты, от двери до противоположной стены протянут домотканый половик. В одном углу — широкая деревянная койка с постелью, накрытой пестрым лоскутным одеялом, на постели — две пуховые взбитые подушки, положенные одна на другую. В переднем углу — деревянный стол, около него — самодельные, прочные на вид стулья со спинками. Над столом иконостас. В центре иконостаса — спаситель, по бокам — божья матерь, Пантелеймон-исцелитель с чашей в одной руке и маленькой ложечкой в другой, Николай-чудотворец и малоизвестные, пониже чином, святые. Перед спасителем — огонек в темно-синей лампадке, подвешенной к потолку на трех медных, начищенных до блеска цепочках.
Травушкин приветливо пригласил:
— Присаживайтесь, будьте ласковы, дорогие гостечки. Водки купите — хозяевами будете, — натянуто пошутил он, расставляя стулья вокруг стола. Мимоходом потушил лампадку.
«Они, поди, безбожники, им только на смех и иконы мои и лампадка».
Демин суховато заметил:
— Зачем же вы потушили? Пускай бы горела, нам она не мешает.
Травушкин поскреб пальцами в бороде, хотел, видимо, что-то сказать, но промолчал. Гости сели. Он продолжал стоять, решив про себя, что сейчас начнется допрос и поэтому ему не надо садиться. «Зачем со следователем сам секретарь райкома? — недоумевал он. — Наверно, дело-то я заварил политическое!»
Демин, мельком взглянув на Травушкина своими узкими монгольскими глазами и видя, что он стоит, вежливо предложил:
— Да вы садитесь, Аникей Панфилыч. В ногах правды нет, а разговор у нас длинный.
Травушкин с видом обреченного не спеша присел с другого конца стола, машинально пригладил ладонями остатки волос вокруг лысины. Демин и следователь некоторое время молчали. Похоже было, что они не знали, кому первому и с чего начать. Наконец Демин негромко спросил:
— Аникей Панфилыч! Вы жалобу подавали на Дмитрия Ульяныча?
— Точно так, Лексан Егорыч, подавал.
— И все, что написано в ней, — правда? — официально и полувопросительно с глубокомысленным видом проговорил следователь.
Травушкин склонил голову набок, неуверенно дернул одним плечом.
— Да ить оно как сказать.
Именно как сказать, он теперь и не знал. Сказать — правда, а вдруг они уже знают, что это неправда, вдруг они побывали у Демьяна Фомича и тот со страху отказался подтвердить рукоприкладство. Иначе зачем бы следователю спрашивать — правда или неправда.
Подумав, Травушкин с запинкой, слабым и как бы виноватым голосом пояснил:
— Оно как бы и правда и не совсем правда.
Демин криво усмехнулся:
— Непонятно говорите, Аникей Панфилыч. Ударил вас Дмитрий Ульяныч или нет?
Неожиданно для самого себя Травушкин откровенно признался:
— По совести сказать — не бил.
— А зачем же писали? — Демин удивленно расширил карие глаза, извилистые черные брови его дернулись вверх. — Как это — не бил, а вы пишете: по сусалам…
— Кричал он сильно… замахивался, — медленно рассказывал Травушкин, чувствуя почему-то облегчение оттого, что сознался в лживости своей жалобы.
— Замахивался! — возмущенно воскликнул Гришин. — Это же совсем иная статья, папаша!
— Конечно, иная, — поспешно согласился Травушкин. — Только ведь и от замаха человек сохнет. И опять же обидно… Не молоденький уж я…