— Алеша!
Сказано было полушепотом, а Ершов аж подскочил. Перед ним стояла Наташа в длинной ночной рубашке, с распущенными волосами, светлыми куделями упавшими на плечи.
— Испугала до смерти! — тихо проговорил Ершов, — Ты что словно привидение?
— Не ложился еще? — озабоченно спросила она.
— Нет, — глухо, отрывисто ответил Ершов.
— Да ты с ума сошел! Котору ночь не спамши… В гроб себя загонишь.
Ершов смял пальцами окурок, нервно швырнул наземь.
— Туда мне и дорога! — раздраженно проворчал он.
— Ой, чего такое ты мелешь! Разве так можно? Пойдем, пойдем, поспи хоть чуток. Тебе же в кузню скоро.
Она взяла его за руку и потащила в избу. Ершов послушно, словно лунатик, брел за ней и с горечью в голосе негромко бубнил:
— Бездарен я, Наташка! А заносился, воображал… горы сверну… Разве я не мечтал? Мечтал, да еще как! Буду писать, учиться, стану культурным человеком, настоящим поэтом. Мне, мол, только культуры недостает и тому подобное. А до дела дошло — и выходит, что ни черта я не стою, грош мне цена. Только людям, да и себе голову замутил. Другой бы на моем месте действительно ухватился за это предложение. И в люди вышел бы. А я не могу, потому что не имею права, раз нет способностей. И надо было сразу отказаться.
— От чего отказаться, Алеш? — спросила жена. — Ты ложись к стенке. Я немножко подремлю да встану… Чего же ты молчишь? От чего тебе надо отказаться?
— От работы, — вяло ответил Ершов.
— От какой работы?
Ершов помолчал, думая, как отнесется Наташа к возможному переезду в город. Ведь он без совета с нею чуть не решил было покинуть Даниловку. А может, Наташа будет против? Да не может, а наверняка она не захочет расставаться с Даниловкой. Тут же у нее отец, мать, сестры, братья, тут выросла…
— Меня, Наташа, зовут в газету работать, — нахмурив брови, проговорил он наконец.
— В районную?
— Кабы в районную, а то в областную!
Они разговаривали все время полушепотом, остерегаясь разбудить дочурку, но тут Наташа не выдержала и удивленно вскрикнула:
— В областную?!
— Ну да, в областную. А я хочу отказаться.
— Почему?
— Неохота мне. И потом… Они ведь берут из-за стихов. Дескать, способный поэт и тому подобное, а это неверно. Никаких способностей нет у меня… и газетчик из меня не выйдет.
— Ну и дурак ты, Алешка, — с нескрываемой досадой сказала Наташа.
— Почему дурак?
— Иные сами рвутся в город, а ты упираешься.
— А ты бы хотела жить в городе?
— А чем же плохо? Лишь бы квартиру подыскать.
— Квартиру обещали.
— Так зачем отказываться, Алеша? Поедем, поедем, родной! — Она соскочила с кровати. — Стихи, скажем, надоест писать — будешь еще что-нибудь делать, — тихо и рассудительно говорила Наташа, надевая сарафан. — Ведь в городе только зацепиться, работа всегда найдется какая ни на есть. На завод, в крайности, поступишь, если в газете не захочешь. Говорят, рабочие тоже хорошо нынче зарабатывают.
Оказывается, Наташе не только не жаль расставаться с Даниловкой, а, наоборот, хочется скорей покинуть ее. Это было ново, неожиданно и почему-то горько и обидно. Как же он плохо знал свою супружницу! Да и она никогда до сих пор не говорила ему, что мечтает о жизни в городе. Он даже привстал.
— А Даниловки тебе не жаль? — приглушенным голосом спросил Алексей, пристально вглядываясь в жену и сожалея, что в утреннем сумраке не видит выражения ее лица.
Наташа, засунув в чело бумаги, начала затапливать печку, чиркая спичкой по коробку. С минуту она молчала, потом небрежно-холодноватым тоном ответила:
— А чего ее жалеть?
— Как чего? Мы тут родились, росли… у тебя мать, отец, родня…
— Ну и что же… Они будут в Даниловке, а мы — в городе.
Ершов снова порывисто лег навзничь, забросил руки за голову. На душе у него стало нехорошо, мутно.
— Не знал я, что ты такая, — уныло протянул он.
— Какая?
— Никого и ничего тебе не жаль.
— Да чего же всех жалеть, Алеша! Нам с тобой об своей жизни думать. Мы же молодые, у нас дети будут, их учить надо. Средняя школа тут есть, а институтов-то нету. Мне хочется, чтоб дети мои были образованные.