— Не обязательно в городе жить, чтоб детей учить, — сухо сказал Алексей. — И потом, до тех пор, когда у нас с тобой такие дети будут, — ой, далеко. Стоит ли загадывать?
— Живой о живом думает, Алеша. И мой совет тебе — не отказывайся ты.
— Да ведь мне сперва одному придется…
— Ну и что же! Поезжай пока один… а потом и мы с Катей (так звали их дочурку).
— Хватит тебе, — с раздражением проворчал вдруг Ершов. — Говорила, спать, а теперь бубнишь и бубнишь.
Наташа подожгла бумагу в печке, потом вымыла руки, вытерла их и подошла к кровати.
Слышно было, как постреливают дрова, от печки на стенку падало желтое дрожащее пятно света. Дочурка посапывала в плетенной из ивовых прутьев кроватке.
Ершов не спал и тоскливо глядел в потолок. В избе становилось совсем уже светло. Он повернул голову, отсутствующим взглядом, холодно посмотрел на жену. Глаза их встретились. Он подумал: «Разные мы с ней… не поймет она меня, нет, не поймет!» За всю их совместную жизнь впервые пришла ему в голову эта горькая мысль. Лицо Наташи как-то странно дернулось и вдруг засветилось веселой, жизнерадостной улыбкой, которая всегда так нравилась Ершову, перед которой он был совершенно бессилен.
Обнимая за шею и целуя его в глаза, Наташа, стоя на полу, грудью упала на него. И тогда тихая, сладкая нежность вдруг всколыхнула его душу. «Любит она меня!»
— Натик мой! — пролепетал Ершов, гладя ее по голове, с волнением ощущая ее мягкие, льняные волосы, заплетенные в косы.
— Ты не сердись, Леня… я глупая… ничего не понимаю. Ты у меня большой, умный, сильный… делай так, как тебе нужно. Вот и все! И спи. Спи, пожалуйста. — Наташа высвободилась из его рук. — Спи. Пойду корову подою.
В кузню Ершов пришел часам к восьми утра. Было тепло, но пасмурно. Небо закрыло серыми сплошными облаками. Половнев встретил Ершова вопросом:
— Опять всю ночь просидел?
— Всю.
— По-моему, так нельзя. Голове тоже отдых нужен, не то психом станешь.
— Верно, Филиппыч. — Ершов ухватился за рычаг и начал раздувать горн. — Ну, все! Кончено. Больше не буду! — веселым голосом сообщил он.
— Чего не будешь? — недоумевая спросил Половнев.
— Стихи писать, — каким-то отчаянно-озорным голосом ответил Ершов.
В горне сильно шипело, голубоватые языки пламени переплетались, словно змеи, порываясь кверху.
Половнев держал в клещах кусок железа, сунутый в огонь.
— Потише дуй, — буркнул он, искоса взглянув на Ершова, и, помолчав, снова спросил: — Что ты так обозлился на них?
Ершов не понял.
— На кого?
— Да на стихи? Аж бросать собрался.
— Д чего же? Побаловался — и хватит.
— Они, стало быть, у тебя вроде баловства? Зачем же тогда в газету было лезть?
— Да я и не лез, — простодушно улыбнулся Ершов. — Силком втащили.
— Эка ты какая девка красная, — иронически протянул Половнев. — Изнасильничали тебя! Дури в тебе, Алеха, по самые уши! Газета пишет, что ты способный, а теперь что же выходит? Этот способный порешил на стихи наплевать. И писать больше не будет. Либо мне ты голову морочишь, либо себе — я уж и не пойму, а только несерьезно это.
— Вполне серьезно, Филиппыч. Писал я их… потому — выходили. А теперь не выходят. Выдохся. Вот и все мои способности. Ну, и довольно!
Половнев вытащил железо, положил его на наковальню, стал потихоньку отбивать небольшим молотком. Это был обыкновенный костыль для деревянной бороны. Подправив, Половнев отшвырнул его в сторону.
— Ну и дурак! — сказал он беззлобно.
— Кто дурак? — спросил Ершов.
— Ты! Кто же еще!
Ершов усмехнулся, продолжая раздувать горн.
— Второй раз меня сегодня дураком обзывают.
— Заслужил, стало быть. Да и как же не дурак? Чего ты горно раздуваешь впустую? Пойдем-ка перекурим. Я уж наморился.
Когда они вышли из кузницы, к ним подошел Свиридов, поздоровался.
— Ты что же это, друг любезный, получил назначение и помалкиваешь? — обратился он к Ершову, окидывая его с головы до ног испытующим и недовольным взглядом своих серых стальных глаз.
— Какое назначение? — с наивным видом спросил Ершов.
— Не знает какое! — кивнул в его сторону Свиридов, с наигранным удивлением глядя на Половнева. — Звонили сегодня из райкома. Набросились на меня: почему не отпускаю. Оказывается, тебе выдана бумага о том, что ты назначен на работу в газету. Куда ты девал эту бумагу? — жестко обратился он к Ершову.
— Дома.