— Говорил я Ульянычу, — пожал плечами Половнев. — А он на секретаря райкома ссылается.
— При чем тут секретарь райкома, — не соглашался Крутояров. — Мы-то лучше знаем Аникея. А почему Митрий Ульяныч сразу послушался? Раз ты председатель, народом выбран, обязан твердую линию держать… И с секретарем райкома, если что, не соглашаться.
— Точно! — сказал Половнев.
Это еще сильней ободрило и обрадовало Крутоярова.
— Спасибо, Филиппыч! — он пожал Половневу руку повыше локтя. — В таком разе надо нам с тобой повторить… единомыслие наше скрепить.
— Хватит, — решительно заявил Половнев.
Крутояров засмеялся:
— Пелагеи боишься?
— А что же… И побаиваюсь. Верней, не то что боюсь, а не люблю, если меня пилить начнут, как бревно, да еще деревянной пилой.
— И я не люблю, — смеялся Крутояров. — От моей мне тоже может влететь… Только моя не пилит, а бросает разговаривать, ежели я пьяный заявлюсь. И молчит дня три, а то и с неделю. Тогда уж к ней ни на каком коне подъехать невозможно. Сурьезная женщина.
— Вот видишь! Значит, довольно.
Крутояров поднялся.
— Ну, еще по кружке — и баста!
Половнев вынул бумажник из кармана пиджака. Крутояров протянул вперед обе ладони, как бы защищаясь от нападения.
— Нишкни, Филиппыч, угощение сегодня мое!
— Почему? Я должен угощать, ты же вез…
— Ни при чем, что вез!
Крутояров подошел к буфету и громко попросил:
— Нацеди-ка нам, молодочка, по кружке пивца.
Вернувшись к столу с пивом, Крутояров сел на стул и снова негромко заговорил:
— Я тебя, Филиппыч, не то что уважаю, я тебя люблю. Ведь с коих лет друг друга знаем! С детства! И царская война, и гражданская, и коллективизация — все нами с тобой пройдено, пережито. Пускай в разных частях служили… то неважно. А когда колхозы зачинались, мы ж с тобой нога в ногу, можно сказать. Было разве такое, чтобы Филиппыч в одну сторону, а Крутояров — в другую? Такого не было. Потому — мы с тобой трудящие бедняки были! И терпеть не можем, которы паразиты. Так ведь?
— Правильно! — кивнул Половнев с серьезным выражением лица.
— А помнишь, — продолжал Крутояров, — ты первый выкрикнул на сходке: «Раскулачить Травушкина — и на высылку!» Кто тебя тогда сразу поддержал? Крутояров и Ершов… Вот мы какие были! Не наша вина, что Травушкин извернулся. Одного, Филиппыч, забыть не могу: как мы с тобой дружка нашего Василия Ершова не уберегли?
— А как можно было уберечь? По нас тоже ведь палили, да промахнулись. Могли и не промахнуться, будь мы ростом с Василия.
Крутояров качнул головой:
— В аккурат могли! Это нам с тобой повезло. Рост ни при чем. Под счастливой звездой родились. В царскую войну оба ранетые были, но уцелели. В гражданскую тоже! И кулацкая пуля не взяла. Словно мы с тобой заговоренные… А Василия жалко! Останься он живой — быть бы ему председателем до сих пор. Он бы куда ладней дела вел, чем Митрий Ульяныч.
— Напрасно ты, Яклич, на Ульяныча обижаешься, — миролюбиво промолвил Половнев. — Неплохой он мужик. Горяч, грубоват — то правда. Об том я так и Алексан Егорычу сказал. Но об колхозе-то заботится.
— Не могу я ему простить, зачем он с Травушкиным нянчится. Изловили гада во вредстве — к чертям, вон из колхоза! Паршивая овца стадо портит.
— Наверно, нельзя так-то… первое — не пойман как следует, а второе — политика не дозволяет.
— Да при чем политика, Филиппыч! — с жаром воскликнул Крутояров теперь уже громко. — Аникей — гад! Ты согласен, что он гад?
— Об чем и говорить, тут двух мнениев быть не может.
— Тогда почему же Аникею мирволят, почему снисхождение такое? Не потому ли, что он скоро сватом Половневу станет? — язвительно вдруг выпалил Крутояров и уставился своими светло-серыми глазами на друга.
Петр Филиппович нахмурил брови, не отводя глаз от взгляда Крутоярова, мрачно и жестко спросил:
— Откуда тебе известно такое? Я тебе говорил?
— От тебя не слыхал.
— Тогда, стало быть, и не того… не мели языком, — раздраженно сказал Половнев, повышая голос — Мало чего сорока на хвосте носит!
— Да ты не серчай, Филиппыч… Должен я всю правду выложить, как ты мне друг и я тебя люблю… Но раз это от сороки, то и слава богу! — облегченно вздохнув, примирительно сказал Крутояров. — Сильно я растревожен был теми слухами… Как же, думаю, так? Филиппыч — и вдруг сват Аникею! Оттого сам и повез вас… Стало быть, все это сущая брехня!