— Да еще какая брехня-то!
Крутояров взял свою кружку с недопитым пивом, стукнул ею о кружку Половнева, приподнял вверх.
— Тогда выпьем, Филиппыч, дорогой ты мой! Ты и подумать не можешь, до чего я рад.
Половнев посмотрел на большие круглые часы, висевшие над дверью зала. До поезда оставалось еще с полчаса.
— А нехорошо у нас с тобой получается, — сказал он, почесывая затылок. — Сидим тут, бражничаем, а Пелагея на возу, одна.
— Хай посидит! — простодушно заулыбался Крутояров. — Она ж хотела пораньше на станцию приехать, а не мы с тобой… Там, на воле-то, ничего. Бричка в тени… Еще чуток посидим и пойдем… хочется мне все высказать… Дело, понимаешь, сурьезное, детей наших с тобой касаемое.
— Говори.
— Не будешь ругаться?
— Смотря чего скажешь.
— Дело такое, Филиппыч… Ты уж извиняй, пожалуйста. Значит, Илюхе моему Галка твоя приглянулась… Знаешь ты об этом?
— Слыхивал, — неопределенно отозвался Половнев.
— И насчет разлада между ними слышал?
— Тоже слыхал.
— Кто в разладе повинен — не знаю, — понизив голос, таинственно произнес Крутояров, невольно оглянувшись на соседний стол. — Только мой из-за этого разлада аж в Александровку зафитилил… Кумекаю так: прослышал парень, что Галю сватают за Андрюшку… и глаза у него на лоб! Парень горячий, не приведи бог. А выходит, что же? Никакого же сватанья, стало быть! Понапрасну Илюха запсиховал-то. Вот я и соображаю… не заехать ли мне в Александровку да все рассказать Илюхе? — заговорщически заключил он и снова оглянулся.
— Твое дело, — рассеянно и холодновато сказал Половнев. — Смотри сам.
— Нет, ты погоди! Ты мне так не отвечай, ты говори прямо: может, тебе и мой Илюха не по нраву?
— Чудак ты, Яклич! При чем тут я? Пусть они сами.
— Ну, а ты против Илюхи не будешь, если мы посватаемся?
— Илюха твой — парень хоть куда! Только, вишь ли, Галя-то совсем еще девчонка. Ей учиться бы… в университет она осенью собирается.
— Университет не помеха, Филиппыч. Ты не увертывайся! Мой Илюха тоже возьмет да и поедет… И пусть бы учились себе совместно. Мне охота знать, как ты… родитель то есть?
Половнев отвел глаза в сторону, хмуро проговорил:
— Рановато, Яклич, Гале об замужестве думать. Какое же ученье, если замуж…
— Не обязательно замуж, помолвку сделаем. А поженятся опосля, годика через два-три. Я почему хлопочу?.. Знаю: души не чает Илюха мой в твоей Гале.
Половнев хотел что-то сказать, но не успел. К ним незаметно подошла Пелагея.
— Да вы что же это, мужики! — с укоризной заворчала она. — Поезд скоро придет, а они сидят себе…
Крутояров быстро встал с места.
— Садись и ты, Афанасьевна. Извиняй, пожалуйста… Только-только собирались к тебе пойти… Но ты не беспокойся, мы тут для разговору только пивка маленечко…
— Знаю я ваше пивко… — Пелагея присела на подставленный Крутояровым стул. — О господи! — нараспев протянула она. — И какие же разговоры у вас тут? Битый час сидите… Я уж вздремнуть успела. Жара, совсем разморило… и в горле все жилочки пересохли.
— А мы их сейчас промочим, — обрадованно молвил Крутояров. — Пивка тебе, Афанасьевна, или ситреца?
— Давай пива, ситро сладкое, им не напьешься, — заявила Пелагея серьезным тоном. — На возу я оставила Мишку Плугова… Зачем-то он приезжал на лисапете, — добавила она, обращаясь к мужу.
Втроем они посидели еще с четверть часа, выпили по кружке пива и раков доели, к ужасу Пелагеи, которая раков не только есть — видеть не могла. Разговора о детях своих больше не заводили.
Провожая Половневых, Крутояров помог им внести в вагон мешки с гостинцами, корзину, а на прощанье спросил:
— Ну что ж, Филиппыч, поехать мне сейчас в Александровку?
— Поезжай! — решительно ответил Половнев. — Съезди… Расскажи ему, как и что… пускай ворочается.
Пелагея, укладывавшая мешки на полку, насторожилась:
— Об чем вы?
Половнев небрежно ответил:
— Свои у нас дела…
Крутояров, совсем развеселившийся, улыбающийся, довольный тем, что Половнев понял его, пожал им руки и даже поцеловал обоих, словно они уезжали бог весть куда и надолго, потом, слегка пошатываясь, направился к тамбуру. Паровоз уже дернул потихоньку, и поезд тронулся. Крутояров сошел на ходу и долго стоял на платформе, глядя вслед поезду.
— Садись, батя, тут вот, в центре, — говорил Половневу сын, Григорий, вводя его в продолговатую просторную комнату, посреди которой стояло несколько столов от стены до стены, накрытых белоснежными скатертями, уставленных всевозможными яствами.