Я не открывала ее с третьего курса Литературного института,потому что читать Беньямина и работать за барной стойкой невыносимо.Попробуй читать Беньямина в менеджерской каморке агентства детских праздников —фрустрирует хлеще, чем порно в VK 2011-го
Теперь я взяла эту книгу, чтобы прочитать еще раз.Теперь я могу читать Беньямина.Книга открылась на сорок шестой странице:
Если тебе ничего не приходит в голову, ни в коем случае не прекращай писать. Дело чести литератора — прерваться только тогда, когда нужно соблюсти договоренность (обед, встреча) или когда произведение закончено.
Комментировать эту заметку вопросом кто стирал и готовил Беньямину считаю излишним,и так все понятно
Потом книга закрылась.Книга недолго помнит руку.Стоит мне убрать палец, она смыкается
Книга закрыласьи внезапно открылась на самой первой странице.Под заголовком ЛОГОС серый лист разорвала цветная фотографияиз первых туристических фотоавтоматов нулевых,в объектив еле вмещаются два широких татарских лица —мое и моей матери
Мне двадцать два,матери сорок два,это наша последняя совместная фотография
Мы долго пытались вставить в приемник влажную сторублевку,потом втиснулись в кабинку, рассчитанную на одного человека,я села к матери на колени
Мать не смотрит в камеру,ее ореховые глаза обращены к чему-то, что я никогда не увижу,на восковых щеках ее блики,мать уже близка к смерти, но мы ничего об этом не знаем
О чем она думала в душной крымской фотобудке?
Книга снова закрылась.Открылась на шестьдесят четвертой странице,где я жирным карандашом подчеркнула когда-то:
Лишь тот, кто привык относиться к собственному прошлому как к отродью, порожденному нуждой и бедствиями, способен в любой момент извлечь из него самое ценное.
Лицо матери,ее тонкие губы, которыми она не могла улыбнуться,
длинные косы Миннегель,
мой татарский череп,
головки белых ослепительных хризантем
Штормовые элегии
первая штормовая
Что может быть красивее этого дня?В тугом ветре две женщины бредут по кромке прибояи принесенные морем орехи разбивают о камни,чтобы птицы смогли пропитаться
Женщина в алом плаще мне показывает коричневую кобуру ореха.Ее обветренное лицо бугристое,как волной искаженные воды
Буревестник со свернутой шеей лежит на песке,кремовые перья с темными пятнышками взвиваются на ветру,я очень близко смотрю в его мокрый каменный глаз,впервые могу прикоснуться к птице морской
вторая штормовая
Накануне годовщины твоей смертина зимнем пляже ко мне привязались два уличных пса
Пахло потрошенной рыбой и терпким йодом,шторм вынес на берег лохмотья розовых водорослей и корневище крепкого тополя.Я сидела на нем, погрузив ноги в курчавую бахрому тины,и дворняги скуля рыли носами наносы в надежде выискать разбитую штормом рыбешку.Находили только осколки пластмассовых ложек и обрывки пакетов от чипсов
Дворняги рычали на волну и лаяли на буревестников, качавшихся на воде,потом один пес положил голову мне на колени и посмотрел в глазав немой просьбе о ласке
Берег исчез
Ветер качал буревестников на воде,шерсть уличных псов пахла солью и пылью прибрежных известняков.Вдоль линии берега кто-то оставил мусорные пакеты,и они обмякли, как мертвые тела у дороги
Мы были на море однажды,в тени навеса я пила теплое пиво, а ты выжимала купальник,все пахло гниением, и вода протухала в заливе.Мы ходили на пляж для местных:казалось, там чище вода и тень кипарисов прячет от жестокого солнца
Ты помогала мне войти в водуи постоянно курила,складывая окурки от тонких сигарет в выбоину в бетоне
Курить на жаре было мучительным удовольствиемСок от надорванного инжира с огорода Миннегель тошнотворно пах.Он пах, как мокрая тряпка,но я все равно его ела
Нет, мы были на море не однажды.После смерти отца мы встретились в сентябре,шли шторма один за другим,и вино было горьким, был горьким кагор,все было горьким, и даже Аю-Даг показался мне траурным,как и сентябрьский прозрачный свет