“Я всё-таки умер и попал в рай.” — успел подумать Персей, сделал пару глотков и отрубился опять.
***
Снова пришел в себя. Приоткрыл глаза. Нога ощутимо ныла, но дёргающей, разрывающей мозг боли не было. Огляделся. Он лежал на покрытом ворохом шкур топчане в небольшой хижине. Рядом брошена его котомка. Всюду развешаны пучки трав. В очаге уютно потрескивают поленья. Доносился запах похлёбки, да такой, что Персей чуть не захлебнулся слюной.
Сглотнув, он опустил взгляд на сломанную ногу. Та была аккуратно перевязана чистой тканью. Поверх повязки примотаны прочные тисовые ветви.
Скрипнула дверь. Наклонив голову, повязанную платком, в хижину вошла девушка. Напевая лёгкую песенку, прошла к очагу и добавила дров.
Персей кашлянул. Девушка вздрогнула и вскинула руки к голове, поправляя платок из грубой ткани. Потом слабо улыбнулась и подошла к топчану.
— Здравствуй, странник. Как твоя нога?
Персей оторопело молчал, уставившись на лицо незнакомки. Рот его открылся, придав чемпиону глупый вид.
Девушка была красива. Необыкновенно. Красива той спокойной светлой красотой, что заставляет поэтов путаться в рифмах и забывать простые слова. Той красотой, что способна заставить мужчину прыгнуть с обрыва в бурное море. Или совершить подвиг, выйдя одному против вражеского войска. Ни один скульптор, да что там скульптор, сам Аполлон, покровитель искусств, не смог бы запечатлеть божественные черты этой девушки и сломал бы инструменты от собственного бессилия.
Божественные черты? Персею вдруг вспомнился лик Афины. Рядом с этой незнакомкой величественная и, бесспорно, прекрасная богиня смотрелась бы как голенастый жеребенок рядом с величавым племенным жеребцом, победителем выставок. Как глиняная поделка подмастерья рядом с мраморным шедевром самого Мастера.
Персей сглотнул и хрипло спросил — Кто ты, о прекраснейшая?
— Зови меня Андромеда, это имя ничем не лучше и не хуже остальных, — намёк на улыбку, — так как твоя нога, путник? Беспокоит? Я омыла рану настоем трав, совместила кости и перевязала. Потом дала тебе маковый отвар, это должно ослабить боль.
— Андромеда… Ты смертная женщина или это сама Афродита спустилась с небес, чтобы лечить меня? — к Персею вернулся дар красноречия. — Кем бы ты ни была, я готов сломать и отрезать себе вторую ногу, только чтобы чаще смотреть на тебя.
Лёгкая тень досады набежала на чистый лоб девушки. Она резко встала, поджав губы.
— Тебе нужно восстановить силы, чужеземец. Поешь, я принесу.
***
— Убей его сейчас, несчастная, убей, придуши ночью, пока он не узнал, кто ты и не убил тебя сам!
— Я же сказала, уходи. И не возвращайся, я не хочу тебя больше видеть.
— Как знаешь. Больше я тебя не побеспокою. Прощай!
***
Шли дни, похожие один на другой как яйца перепёлки, различаясь только в деталях. Выздоравливающий Персей чем мог, помогал Андромеде. Пас коз на горных склонах, сгоняя их костылём, хромая, собирал хворост для очага, бил острогой рыбу в ручье. Выходившая чемпиона девушка всё больше проникалась к нему доверием. Но никогда не снимала свой чёрный платок.
***
Персей стоял, опираясь на грубый костыль. Под ним расстилался чудесный остров, наполненный жизнью. Стрекот цикад вторил птичьим трелям, в чаще с дерева на дерево прыгали пугливые белки, многочисленные козы меланхолично пережевывали сочную траву. И ни души вокруг.
Чуть слышный шорох шагов сзади. Персей кожей ощутил тёплое дыхание, почувствовал руки, обвившие его тело и накрыл их своей ладонью. Развернулся, чтобы найти мягкие губы и…
...И проснулся. В хижине никого не было, только чуть слышно потрескивали дрова в очаге.
Персей шумно вздохнул и прикрыл глаза, вспоминая увиденное несколько дней назад. Расхаживая ослабевшую ногу, он пошел на шум водопада, слышимый издалека. Приблизившись и раздвинув кустарник, чемпион увидел Андромеду. Она стояла по щиколотку в воде под льющимися струями, спиной, закинув руки за голову и что-то негромко напевала. Беззащитная. Почти нагая, если бы не её вечный платок. Персей долго любовался девушкой, потом, испугавшись быть замеченным, тихо ушёл.
***
Снаружи негромко шелестит тёплый летний дождь, но внутри хижины тихо и уютно. Можно сидеть, смотреть на мечущееся в очаге пламя и беседовать. Говорить обо всём.
— Скажи, почему ты здесь? Вдали от мира, от людей, одна-одинешенька? Неужели тебя никогда не тянуло к людям?