А теперь скажи, который из этих пап правильный?
— Откуда же мне знать? — я невольно почесал в затылке, чтобы лучше думалось, — вроде бы каждый в своём праве… каждого избирали… не знаю!
— Ха! Он не знает… Тут короли не знают! Одни поддерживают Рим, другие Авиньон, третьи склоняются к Пизе. Поэтому я и говорю: за кого скажет матушка молиться — тот и настоящий! — значительно посмотрела на меня Катерина.
— Это всё ерунда, — задумчиво ответил я, — Важно не это. Важно, к которому из пап ездил наш Ульрих фон Юнгинген?
— Точно не в Пизу! — твёрдо отрезала Катерина, — А вот в Рим или в Авиньон… Или даже в оба места по очереди?
— М-да! — Я опять почесал в затылке, — А к какому папе направит меня фон Плауэн?
— Скорее всего в Рим. Авиньонского папу стали меньше поддерживать. Он даже сменил место пребывания. Теперь он в Перпиньяне, а не в Авиньоне.
— Ну, в Рим, так в Рим. А если нет, то съезжу в этот… Перпиньян. Надеюсь, это всё? Надеюсь, никакой ещё «римской мамы» у вас не завелось?
— С ума сошё… а впрочем… была одна римская мама, — печально повесила голову Катерина, — Точнее не мама, а папесса Иоанна…
— Да, брось! Это ещё как?!
— В следующий раз расскажу. Да и то, если настроение будет.
— Договорились! До завтра!
— До завтра… Беги к своему брату Томасу.
Брат Томас, как всегда, бродил по крепостной стене, гримасничал и делал пометки в своих листочках. Теперь-то я знал, что он там пишет и насколько это важно!
— Андреас! — обрадовался он, — Как вовремя! Сейчас самое время бабахнуть! Ты готов?
— Ты хочешь поручить… мне?! — у меня даже в горле пересохло.
Брат Томас вынашивал свою идею с обманом поляков не один день, провёл не десятки — сотни расчётов, и поручает это дело необученному, необстрелянному юноше. Мне! Это же такая ответственность!
— Спасибо! — искренне, от души, сказал я, — Не подведу!
— Однако, и потренироваться не грех! — заметил брат Томас, — И ещё… Я подумал, что если я голосом командовать буду, тот кто на стене, быстрее меня услышит, чем тот, кто у мортиры. И быстрее выполнит команду. Значит, его орудие стрельнёт чуть раньше. На долю секунды. Но, если на другом орудии кто-то промедлит, тоже на долю секунды, или запальный порох не сразу вспыхнет… то две доли секунды сложатся в целую секунду! А это провал нашей затеи.
— Как же быть?
— Просто! Я не буду кричать голосом. Я взмахну вот этим флажком. И, как только я им махну, оба стрелка должны одинаковым движением сунуть фитиль в запальный порох. Вот это движение мы сейчас и потренируем!
Фитиль оказался не просто фитиль, а особая льняная верёвка, метра на полтора длиной, вываренная в крепком растворе из берёзовой золы и извести. От этого она ровно и медленно тлеет, не затухая и не вспыхивая. Кроме того, эта верёвка специальным крючком приделана к ровной палке почти в человеческий рост. Именно эту палку держит стрелок в руках, время от времени поправляя фитиль, чтобы он всегда торчал чуть выше палки. А, когда услышит команду «Огонь», что собственно и значит, что нужно сунуть огонь фитиля в запальный порох пушки, стрелок отработанным движением выполняет команду.
Вот мы и тренировались. Взмах флажка — раз-два! Взмах флажка — раз-два! Поправить фитиль. При этом встать в особую позу, чтобы брат Томас видел, что ты не можешь немедленно выполнить команду. Поправил? Встань ровно! Взгляд на брата Томаса! Взмах флажка — раз-два! Взмах флажка — раз-два! И так до тех пор, пока я не почувствовал себя механическим придатком к пушке. Не было ни мыслей ни чувств. Только фитиль и раз-два. Кстати, мы во время тренировки по три фитиля сожгли! Только для того, чтобы отработать слаженность действий.
— Ну, с Божьей помощью, попробуем! — решился, наконец, брат Томас. И бросил на меня короткий умоляющий взгляд. Я показательно вознёс глаза к небесам, мол тоже молюсь. А там, как Господь соизволит.
Брат Томас ещё раз лично проверил направление стрельбы мортиры, последний раз убедился, что для первого выстрела мортира не заряжена ядром, дал последние наказы стрелку, и полез на стену. И я за ним, конечно.