Брат Марциан торопливо дёрнул коня в сторону. А брат Лудвиг, наоборот, повернул коня, перекрывая нам путь. Явно, нарочно! Деваться было некуда. Я понял, что сейчас мы врежемся и покатимся одной кучей-малой, люди и кони…
Шарик среагировал мгновенно. Отчаянными прыжками он понёсся между деревьев, умудряясь так лавировать, что не только дерева, но даже куста не зацепил. Только меня болтало в седле, словно язык колокольчика, который отчаянно трясут. И перед глазами мелькали ветки-листья-ветки-листья- ветки… о! дорога! Шарик умудрился вырулить снова на нашу протоптанную тропу. Ну, Шарик!..
Беда в том, что брат Лудвиг не стал смотреть на наши бешеные скачки. Он дал шпоры своему коню — сегодня это был конь рыжей масти — и стрелой понёсся вперёд. Заранее зная, что Шарик такого не потерпит. Шарик и не потерпел. Он припустил в погоню так, что у меня от встречного ветра в ушах засвистело. Позади раздались какие-то крики, но ничего, оказалось, не разобрать. Да и некогда было разбираться. Тут из седла бы не вылететь! Потому что, если вылетишь, то это конец. Просто упасть на землю, на такой скорости, равносильно смерти. Или ещё хуже, станешь калекой на всю оставшуюся жизнь.
Дорога вовсе не тянулась ровной скатертью. Она петляла, извивалась и вся была покрыта ямами, буграми и кротовыми норами. Попади конское копыто в одну из них… нет! Лучше не надо! Даже представить страшно!
Два коня, огненно-рыжий и угольно-чёрный, хрипя и брызгая пеной, летели по дороге. Разница только в том, что на рыжем жеребце всадник словно врос в седло и управлял конём, а на чёрном всадника болтало из стороны в сторону, и конь нёсся в погоню сам по себе. Время от времени Шарик недовольно всхрапывал, по всей видимости досадуя, какой неопытный всадник попался такому великолепному коню. Половина сил уходила на то, чтобы умудриться так скакать, чтобы этот мешок с мякиной, под именем всадника, умудрился усидеть в седле.
Один раз Шарику почти удалось прорваться справа от рыжего, но тот резко принял вправо, и Шарику пришлось отступить, иначе нас выбросило бы за обочину. Тогда Шарик вновь принялся атаковать справа. И снова рыжий прянул в правую сторону. И моментально Шарик взял левее. Буквально несколько мощных ударов копытами, и мы уже мчимся нос к носу, вровень. И я вижу красное, напряжённое лицо брата Лудвига, сцепившего зубы и нахлёстывающего своего коня. Шарик вскинул голову, так что заполоскало гриву, словно флаг на ветру и прибавил ходу. У него, в отличии от рыжего, ещё было, что прибавлять. Вот мы вырвались на четверть корпуса, на полкорпуса…
Очередной резкий поворот дороги, и я с ужасом увидел, что дорога перегорожена упавшим стволом дерева, ощетинившееся острыми суками, словно выставленными шипами! Примерно, на высоте лошадиной груди!
Шарик отчаянно ржанул, сделал два мощных скачка и взлетел над препятствием. Это было ужасно. Я в страхе ухватился за конскую гриву и припал к шее коня. И зажмурился. Мы же сейчас… Это всё равно, как на полном разбеге в каменную стену… Мы… нас… меня…
Я услышал, как Шарик приземлился на передние копыта и поскакал по дороге, постепенно снижая скорость. Неужели… неужели мы живы?!.. Я открыл глаза. О, Господи!
Мы и в самом деле перескочили гигантский ствол. А рыжий конь не смог. Он напоролся грудью на сук, кривовато торчащий над стволом. Он умер сразу, так и повиснув на этом суку. Только задняя нога ещё подёргивалась в посмертной конвульсии. Брата Лудвига выбросило из седла, как из пращи.