Вы знаете, я кажется поняла. И хоть и зарёванная, но успокоенная, пошла обратно в госпиталь. И теперь я шла туда не просто таскать вёдра и вытирать пот страждущим. Я шла облегчать страдания мученикам. И я в самом деле чувствовала себя орудием — нет, не буду потакать гордыне! — орудием, пусть не Господа всемогущего нашего, но во всяком случае, орудием одного из ангелов Его. Я шла творить милосердие.
Теперь, поддерживая раненых у отхожего ведра, я не просто держала их, а говорила им слова утешения и ободрения. И прямо чувствовала, как они выпрямляют спины! Вытирая пот, я шептала раненым, что их страдания не напрасны. Что знает всеведущий Господь их подвиги, и не забудет их мучений. И в будущей жизни вечной уже приготовил для них место возле своего трона. Потому что, кто же кроме рыцаря-крестоносца, достоин стоять в карауле возле престола Господня?! Может, я ошибаюсь, но мне казалось, что некоторые начинали улыбаться. Вы когда-нибудь видели, чтобы человек, потерявший вчера ногу или руку, сегодня уже улыбается? Я видела. Я ободряла тех, кого относили на операционный стол помощники доктора фон Штюке, медведеподобные Викул и Зенон.
— Душу, — говорила я, — Душу невозможно отрезать! С рукой или без руки, с ногой или без ноги, но вы останетесь рыцарем Христовым! С такой же гордой, отважной душой, бесконечно преданной Господу нашему. И не может быть, чтобы не было за это воздаяния! А то, что претерпите муки — такие ли муки Господь наш терпел?! Укрепитесь духом и взывайте к милости Божьей! И не оставит Он вас.
Наверное, помогало. Во всяком случае, не раз я ловила на себе благодарные взгляды тех, кто прошёл операцию. Укрепиться духовно — это многое значит. По себе знаю.
Между тем, доктор фон Штюке не ошибся. Сегодня раненых и увечных было больше, чем за все предыдущие четыре дня. Мы все с ног сегодня сбились. Весь день непрерывно неслись истошные крики из операционной. Весь день мы выносили полные корзины отрезанных им конечностей после операций. И доктор фон Штюке мрачно предположил, что раненые и увечные ещё и ночью будут и завтра будут. И послезавтра. И ещё больше, чем сегодня.
Вы знаете, страшную вещь я сейчас скажу! Не знаю, насколько это верно, но наши раненые говорили, что поляки, сразу после победы, пошли по полю битвы с мизерикордиями в руках. Это такие тонкие, узкие кинжалы, их ещё «кинжалами милосердия» называют. Ну, к примеру, когда рыцарю нанесли такой удар булавой по голове, что вмяли кусок шлема прямо в голову. Явно, что после такого рыцарь не жилец. Оставлять его жить — это только продлевать его мучения. Но рыцарь закован в броню! Пока эту броню снимешь, ещё больше рыцаря измучишь. Вот тогда и применяют мизерикордию. Она проникает между сочленениями брони или в шлем, в прорези для глаз. И обрывает ненужные муки рыцаря.
Вот только поляки пошли по полю не для подобного милосердия. Они резали всех раненых, оставшихся лежать на поле! Всех. И кого можно было спасти и кого нельзя, без разбору. У рыцарей есть старинная, освящённая веками, практика выкупа пленных. Казалось бы, на поле боя валяется много легкораненых рыцарей, за которых можно получить очень даже солидный куш. Не в этот раз! В этот раз всех без жалости резали. Без сострадания. В этот раз свирепствовал его величество кинжал. Повторюсь, это я говорю с чужих слов. Может, раненые преувеличивали? Потому что пациенты доктора фон Штюке всё прибывали и прибывали. Откуда бы, если всех раненых добили? А может, нашими пациентами были те, кто получил ранения в начале битвы и успел отойти в тыл? Потому и спаслись? Как бы то ни было, работы у нас с каждым днём прибывало. И каждый пациент был по-своему уникален.