— И выпить, за упокой души страшного грешника! — поднял глаза к небу Вилфрид.
— А я так ничего и не понял! — сказал я, когда мы успели пропустить по кружечке.
— Чего ж непонятного? — удивлённо посмотрела на меня Катерина.
— Ничего не понятно! — признался я.
— Ну, смотри: вот мы приехали в трактир… Что ты сделал?
— Поводил коня немного… Но он не устал, не вспотел. Поэтому я его расседлал и поставил в стойло. Дал воды и корма. И пошёл в трактир…
— Правильно. Так любой сделал бы… если бы собирался ночевать. А тут мы приезжаем и — что такое? — у коновязи стоят пять нерассёдланных коней. У коновязи! То есть, кто-то заскочил в трактир ненадолго, даже рассёдлывать коней не стал. И вот мы входим в трактир… Где же эти торопыги? Нет таких… Сидят люди, кушают, выпивают… никуда не торопятся…
— И это подозрительно! — догадался я.
— Не то слово! Нет, может, конечно, ждут кого-то, с кем договорились о встрече, чтобы вместе дальше поехать… Так ведь темнеет уже! Какая скачка в ночь? Когда конь не видит дороги и может угодить в незаметную ямку, да так, что ногу сломает? Нет-нет! Тут закрадывается подозрение, что это нас они и поджидали! Для чего-то, но чтобы потом можно было моментально умчаться!
— Ага!.. А мы тогда…
— Не «мы», а крестоносные рыцари! Уверена, они первыми почуяли опасность! И первым делом разделили потенциально опасную группу! Да так, чтобы наших сил было за каждым из столов больше!
— Угу…
— И брат Вилфрид сразу начал подпаивать встречного рыцаря! Заметил, что пили только Гастон и брат Вилфрид? Остальные только чуть приложились, чтобы жажду утолить, не более. А тосты брат Вилфрид предлагал такие, что Гастону отказаться было никак невмоготу. Хочешь-не хочешь, а тот слегка охмелел. Что позже помогло брату Ульриху!
— Я бы его и без этого завалил бы… — равнодушно сообщил Ульрих.
— Ну, не знаю! — честно сознался я, — Выглядел он устрашающе!
— Да брось! — ухмыльнулся уголком рта Ульрих, — Видно же, что раны не в бою получены! А на дуэлях. А какой же он умелый дуэлянт, если позволяет противникам так себя ранить?
— Вот именно! — серьёзно подтвердила Катерина, — Судя по ранам, никакой это не рыцарь! Это наёмник!
— А разве наёмник не может быть рыцарем? — открыл я рот.
— Может. А может и не быть… Поэтому брат Вилфрид не только подпаивал Гастона, но и задавал ему вопросы. И на первый же вопрос Гастон солгал!
— Это какой же?
— Он сказал, что он из Вюрцбурга. А цвета-то не соответствуют!
— Какие ещё «цвета»?..
— А никакие! Иногда рыцари одевают пажей и оруженосцев в цвета своего герба, иногда сами одевают подобные одежды или, хотя бы, попону, которой лошадь покрывают, делают нужного цвета. А здесь — ничего подобного! Вот брат Вилфрид и завёл разговор о графе Вульфере Вюрцбургском… И выяснилось, что Гастон не знает своих родичей! Я, к примеру, уверена, что граф Вульфер вовсе не женился два года назад на молоденькой девушке!
— Конечно, нет! — пьяненько засмеялся Вилфрид, — Разве он с ума сошёл? При живой-то жене? Конечно, ей сорок пять, а не семнадцать, но что бы он делал с семнадцатилетней в свои семьдесят восемь? Ха!
— Вот и я так подумала, — кивнула Катерина, — Но это же надо подумать! А у Гастона времени на раздумья не было. И он вынужден был говорить глупости. А когда он запутался в собственном гербе…
— Как? — удивился я, — Я этого не слышал! Ах, да! Я слегка отвлёкся…
— Ну, вот, когда он запутался в собственном гербе, стало совершенно понятно, что он не тот, за кого себя выдаёт. И тут одно из двух. Если они не имеют к нам отношения, то рыцарь должен «вспомнить» о важном деле и потихоньку сбежать. А если они приехали по наши души… тогда Гастон должен был выбрать цель и вызвать её на дуэль. И убить. А уже потом сбежать. Вот только… желательно, чтобы не он вызвал противника на дуэль, а противник — его. Тогда он будет выбирать оружие! Именно поэтому Гастон отбросил благородные манеры и принялся поносить крестоносцев последними словами. В надежде, что все дружно кинутся его вызывать и он выберет, с кем драться с первым. А крестоносцы оттягивали этот момент, чтобы Гастон вызвал противника, чтобы мы имели преимущество…
— И тут влез я! — с горечью сообразил я, — И полез со своими оскорблениями.