— Иоганн! — хрипло спросил он, наконец, — Ты можешь мне поклясться именем Божьим, что другого выхода нет?!
— Гюнтер фон Рамсдорф! Ты знаешь: я врач, а не какой-нибудь хирург[3], — совершенно серьёзно, даже торжественно, заявил фон Штюке, — Я разбираюсь во всех этих делах. Я клянусь тебе именем Божьим. Я клянусь тебе спасением своей души. Я не знаю другого способа, чтобы ты выжил, кроме операции!
Гюнтер помедлил ещё мгновение.
— Режь! — сунул он ладонь доктору, — Только умоляю тебя: не отрежь лишнего!
— Тогда назад, в операционную! — заторопился доктор, — Сестра Катерина! Помойте операционный стол и вытрите насухо!
— Да-да, доктор!
Уже через полминуты рука великана лежала на чистом операционном столе, а фон Штюке придирчиво изучал её, время от времени тыкая в руку свою иголку. И внимательно рассматривал капельки крови и гноя, выступавшие из прокола. Наконец, решился. И кивнул своим помощникам. Те молча навалились на брата Гюнтера с двух сторон, пытаясь его обездвижить. Брат Гюнтер даже не глянул в их сторону. Он только передёрнул могучими плечами и оба помощника фон Штюке покатились по разным углам комнаты.
— Не надо мне этого! — хмуро, но гордо заявил Гюнтер, — Я не отдёрну руки. Режь!
Фон Штюке задумчиво пожевал губами, вприщур рассматривая своего друга.
— Хорошо! — решился он наконец, — Но хотя бы возьми в рот кусок ветки. И орать мешает и вообще, зубами скрипеть. А то ты, к концу операции, без зубов останешься.
Брат Гюнтер открыл рот, явно, чтобы отказаться, но подумал, и всё же зажал зубами небольшой, но достаточно толстый кусок ветки, поданный одним из помощников доктора.
— Йеж-ш-ш! — повторил он.
Доктор ловко и крепко перетянул ему руку кожаным ремнём возле локтя и взялся за особую пилу, с мелкими-мелкими зубчиками.
Я не поверила своим глазам: пила вонзилась в плоть, брызнула кровь, но Гюнтер и в самом деле не шевельнул рукой. Даже не застонал. Только на лбу обильно выступил пот. Я машинально, по привычке, промокнула ему лоб чистой тряпочкой, но Гюнтер сердито мотнул головой, не мешай, мол! И тяжело задышал.
А потом послышался отвратительный скрип, от одного звука которого меня всю передёрнуло: пилка вгрызлась в кость. Рука на операционном столе не шевельнулась. Не представляю, как это можно выдержать!!!
Доктор фон Штюке сосредоточенно возил своим страшным инструментом, Гюнтер стиснул зубы так, что казалось, вот-вот перекусит ветку, я решилась и ещё раз промокнула ему лоб, удостоившись ещё одного сердитого движения бровей. Оба помощника стояли рядом, готовые вмешаться при необходимости…
— Да, твою ж мать, Иоганн!!! — заревел вдруг Гюнтер, выплёвывая деревяшку, — Твою мать! Тяпнул бы разок топором и всех делов! Нет, же, пилит, пилит, пилит… как в преисподней!
— Поучи меня! — огрызнулся фон Штюке, не прекращая свою ужасную работу, — Грамотей! Вот так тебя топором «тяпнешь», а кость треснет вдоль? И что прикажешь? Уже по локоть резать? Дайте ему в рот ветку! Пусть помолчит!
Ещё несколько долгих, томительных мгновений, которые тянулись как часы, и наконец, отрезанная кисть Гюнтера упала в специально подставленную корзинку. Рядом с несколькими другими кистями, стопами и другими кусками человеческой плоти. Гюнтер поднял на доктора совершенно белые глаза.
— Надеюсь, это всё?!
— Не надейся! — коротко буркнул фон Штюке, — Сейчас тебя ещё шить будем. Представь себе: шёлковыми нитками, словно гобелен какой! Потом гордиться будешь…
И доктор опять склонился над столом.
Как ни могуч был Гюнтер, но эта операция далась ему нелегко, на пределе сил. Когда всё закончилось, он сидел весь белый, тяжело переводя дыхание. Я опять вспомнила, что моё второе имя с некоторых пор — Милосердие. И мне кажется, самое время подбодрить рыцаря, который потерял руку.
— Брат Гюнтер! — торжественно обратилась я к раненому, — Вы образец рыцаря-крестоносца! Вы крепки телом, но ещё более вы крепки духом! То, что я видела — это подвиг! Подвиг духа! Я об этом подвиге детям рассказывать буду!
— Каким ещё детям? — недоумённо уставился на меня рыцарь, — Ты же монашка?!
— А разве я сказала, что своим детям? — встречно удивилась я, — Я сказала, что буду рассказывать о вашей твёрдости и силе духа всем детям! Всем, которых я встречу! Как о примере для подражания. О своих детях я и не заикалась!
— Сестра Катерина! — строго прервал меня доктор, — Мне кажется, пришло время смочить губы страждущему! Вы, надеюсь, не забыли?