— Как это, «не затащить»? — возмутились троянцы, — А мы затащим!!!
И затащили… на свою голову. В коне сидел отряд данайцев, который ночью вылез из чрева деревянного коня, не без помощи того самого Синона. Греки быстренько разобрались со стражей у ворот и распахнули ворота. А там уже поджидали вернувшиеся ахейцы… И началось истребление! Побоище! И Троя пала.
Знаете, сколько греков сидело в деревянном коне? Девять. С лицемерным плутом Синоном — десять. И ничего, вполне хватило.
Н-да, помнится, как ругался Куно фон Лихтенштейн, тогдашний данцигский комтур, заметив у юного крестоносца тягу к античной истории. А зря! Не для того читал юноша о подвигах героев прошлых веков, чтобы восхищаться ими, а для того, чтобы воспользоваться чужим опытом. И много, много раз потом возблагодарил Господа за то, что не послушал комтура, не бросил чтения. Знаний много не бывает.
Фон Плауэн опять покосился на семерых поляков. Этим и деревянного коня не надо. Надо только, чтобы ворота открылись. Сами крестоносцы их и откроют. А уж поляки ударят со всей рыцарской доблестью. Мало бойцов, говорите? Ну, знаете! Будь среди них, к примеру, Завиша Чарный Сулимчик[1] с братьями, то и пяти рыцарей хватит! С другой стороны, попробуй-ка плени того Завишу. Эти семеро на великана Завишу даже близко не походили.
Фон Плауэн тяжело вздохнул и крикнул со стены:
— Открыть ворота!
А сам зорко глядел, не помчится ли в лихой наскок польская конница?
Обошлось. Семеро польских рыцарей, один за другим, въехали в замок и ворота гулко захлопнулись. Фу-у-у…
— И пусть только кто-нибудь посмеет сказать, что я повёл себя как трус! — с внезапным ожесточением подумал Генрих, — В капусту порублю мерзавца! Вызову на поединок и порублю в капусту! Чтоб другим неповадно было! Потому что это не трусость. Это мудрость и осторожность. И величайшая ответственность.
Сегодня фон Плауэн обошёл все закоулки замка. Он выслушал доклад о наличии запасов провизии и лично проверил всё ли соответствует докладу. Он выслушал доклад о готовности замка к штурму и лично проверил наличие брёвен, из которых можно сделать временную стену, если нападающие разобьют кирпичную. Конечно, укрепив её земляным валом. А можно сбрасывать тяжёлые брёвна на головы штурмующих. Он выслушал доклад о наличии и готовности коней и не погнушался лично сходить в конюшни. Он выслушал доклад о запасах пороха и кулеврин[2] и лично проверил всё ли так, как рассказывали.
Про кулеврины, кстати, плачевно. Запасов пороха не счесть, это да, но самих орудий мало. А что вы хотите, судари, если основную часть кулеврин вывезли основные силы крестоносцев для битвы под Грюнвальдом? Там их и захватили поляки. Хорошо ещё, что часть орудий крестоносцы-артиллеристы успели основательно испортить. И всё же, многие из тех кулеврин сейчас смотрят в сторону Мариенбурга. Проклятье!
Хорошо ещё, что остались бомбарды. Как полевая артиллерия, бомбарды не слишком хороши, а вот для осады крепостей — самое то! Потому бамбарды и не взяли в поход. Но бамбарды хороши не только для захвата крепостей, но и для обороны! Ими отлично можно стрелять через стены замка. Ну, и ядер для них вытесано достаточно[3].
И ещё, ему понравился главный артиллерист замка, брат Томас, выходец из Милана. Немногословен, умён, деятелен, расторопен. Вон, не дожидаясь особого распоряжения, он уже дал указание плотникам, и те изготовили несколько деревянных ящиков, которые помощники брата Томаса расставили по наиболее уязвимым направлениям, откуда можно ждать внезапного штурма, наполнили песком, предназначенным гасить отдачу орудий, и уложили на них стволы кулеврин под неким, рассчитанным им, углом к горизонту. И брат Томас сказал, что готов поклясться спасением души, что кулеврины будут стрелять через стены, словно бомбарды. И бомбарды расставил. Не забыв подготовить для них и запасные позиции. Объяснив орудийным расчётам, какие бомбарды на какие запасные позиции переносить по особой команде. Ну, что сказать? Молодец!
Настолько молодец, что Генрих фон Плауэн заподозрил подвох и уточнил, а почему, собственно, такого молодца Ульрих фон Юнгинген с собой на Грюнвальдское сражение не взял? Брат Томас от вопроса сконфузился, но потом открыто посмотрел в глаза фон Плауэну и честно сказал, что накануне много упражнялся, вспотел, а потом жадно хлебал холодную воду. И охрип. Какой же артиллерист без зычной глотки, чтобы гром орудий перекрикивать? Но на самом деле он, брат Томас, подозревает, что не взяли его в поход из-за грешного порока, этакого изъяна души — увы! — присущего ему, брату Томасу, от которого он не может уже много лет избавиться, несмотря на все старания.