Но сейчас они с отцом уезжали на приём графа Орлова, и мне наконец-то представился случай провести спокойный, тихий вечер. Ради этого можно и потерпеть немного. Едва дождавшись, пока матушка наконец усядется в карету вместе с отцом и скроется за поворотом, я тут же бросаюсь вниз по лестнице, на кухню.
- Уехали! - радостно возвещаю я, почти влетая на маленькую, но очень уютную кухоньку. Там, как и всегда, уже хлопочут несколько служанок. Среди них своей внушительной фигурой выделяется Настасья. При виде меня она тут же расплывается в улыбке, демонстрируя сеточку морщин, появившихся за долгие годы работы на кухне.
Несмотря на разницу в нашем социальном статусе, Настасья всегда относилась ко мне как к родной: заботилась, утешала, когда я маленькая плакала после ссор с матерью, ласково гладила по голове, проходя мимо... Бог не дал ей своих детей и всю нерастраченную любовь она дарила мне. Больше в этом доме мне подобного ждать и не от кого было. Именно по ней я так горько убивалась в свою первую ночь в пансионе, куда меня привели десятилетней девочкой. Конечно, я скучала и по матери с отцом, несмотря на наши непростые отношения они всё же были моими родителями. Но больше всего по Настасье.
Моя мать, само собой, не одобряла панибратства со слугами. В детстве меня это не сильно беспокоило - покричит да и перестанет - пока однажды она не обозлилась настолько, что не приказала выпороть служанку, с которой я часто болтала по утрам. Её крики и спина, исполосованная кровавыми ранами, навсегда остались у меня в памяти вместе с горьким чувством вины. Тогда я впервые поняла, что мои проступки могут отразиться не только на мне, но и на тех, кто мне дорог.
С того дня я научилась вести себя осмотрительнее и заговаривала с кем-то из работников дома, только предварительно убедившись, что мы одни. Я просто не могла позволить, чтобы подобное случилось и с Настасьей. Только не с ней.
- Осторожнее, обожжётесь ведь, — для порядка ворчит женщина, когда я, словно маленькая девочка, повисаю у неё на шее. Но уже мгновение спустя оставляет в сторону чан, в котором что-то помешивала, и крепко-накрепко обнимает меня.
- Да брось, я же знаю, что ты меня любишь.
- Вот ещё, — притворно фыркает та, но я вижу её проницательный взгляд, словно она всё видит и понимает, даже не говоря ни слова. - Кушать будете?
- Мне нельзя, маменька взялась следить за моей фигурой, — вздыхаю я.
В воздухе витает аромат свежей каши и каких-то пряностей, из-за чего мой живот подводит от голода. Чтобы отвлечься, я запускаю пальцы в мешок с зерном, с наслаждением перебирая его между пальцами.
- Вот ещё удумали, — подбоченивается Настасья. - Вы и так у нас тростиночка. Вот у нас в деревне как принято? Перед смотринами кормить по усерднее, чтобы сразу было видно, что девка здоровая да крепкая. А здесь... Тьфу, — махнув рукой, она всё же ставит для меня на стол ещё одну тарелку.
- Давайте-давайте. Уж от каши с хлебушком много вреда не будет... А ты чего встал тут как столб? - напустилась она на одного из поварят. - Принеси барыне табурет, да поживей. Ну никакого с ним сладу...
Я широко улыбаюсь, впервые за несколько дней позволяя себе открыто проявлять чувства, ни от кого не таясь.
- Да оставь это, посиди со мной лучше, — прошу я, усаживаясь за стол и принимаясь за еду. - Ммм, боже, как же вкусно.
- Не могу я, голубка моя, дел ещё много, — качает головой та, начиная раскатывать тесто.
- А давай я помогу? Ты мне только покажи, что надо сделать, — с готовностью предлагаю я.
Настасья смотрит с сомнением, явно считая, что мне не пристало заниматься подобным. Представляю выражение моей матушки, если бы она увидела, что я занимаюсь такой работой.
- Вы уж покушайте сначала, а там уж видно будет, — произносит она, и я победно улыбаюсь. Мне она уж точно отказать не сможет.
Доев, я быстренько вскакиваю и закатываю рукава, демонстрируя Настасье, что не передумала. Та лишь кивает, и с тяжёлым вздохом принимается учить меня азам поварского искусства.
– Да нет же... Легче, легче... Что вы его мнёте-то с такой силой? Тесто любит мягкую руку... А соли-то куда столько?.. - То что Настасья выполняет с такой лёгкостью и быстротой, оказывается совсем не простым делом. К концу нашего урока в муке оказывается всё: столешница, пол и даже мои волосы. Но как ни странно это меня совершенно не печалит. Взмокшая от усилий, с растрёпанными волосами, перепачканная мукой, я смеюсь, запрокинув голову и чувствую себя донельзя счастливой. Помощи от меня не то чтобы много, скорее уж наоборот, но Настасья не возражает.