340. С той же несомненностью, с какой мы верим в какое-нибудьматематическое предложение, мы знаем, как произносятся буквы А и В, как называется цвет человеческой крови, знаем, что кровь есть и у других людей и они называют ее “кровью”.
341. То есть вопросы,которые мы ставим, и наши сомнения зиждутся на том, что для определенных предложений сомнение исключено, что они словно петли, на которых держится движение остальных [предложений].
342. Иначе говоря, то, что некоторые вещи на делене подлежат сомнению, принадлежит логике наших научных исследований.
343. Однако дело не в том, что мы не в состоянииисследовать всего — и потому вынуждены довольствоваться определенными предпосылками. Если я хочу, чтобы дверь отворялась, петли должны быть закреплены.
344. Моя жизньдержится на том, что многое я принимаю непроизвольно. 345. Если с целью выяснить, какой же это цвет, я спрашиваю кого-то: “Какой цвет ты сейчас видишь?” — то в этот самый момент я не могу сомневаться в том, понимает ли этот человек немецкий язык, не намерен ли он ввести меня в заблуждение, не подводит ли меня с названиями цветов моя собственная память и т. д.
346. Играя в шахматы и стараясь поставить кому-то мат, я не могу сомневаться, например, в том, не изменяют ли фигуры свои позиции сами собой и вместе с тем не подшучивает ли надо мной незаметно для меня моя память и т. д.
15.3.51
347. “Я знаю, что это — дерево”. Почему складывается впечатление, будто я не понимаю данного предложения? Хотя ведь это — наипростейшее предложение самого обычного вида. Я словно бы не в состоянии сфокусировать усилия духа на каком-либо значении. Просто потому, что ищу этот фокус не в той сфере, где он находится. Стоит лишь переключиться с философского на повседневное употребление этого предложения, как его смысл становится ясным и привычным.
348. Так же как слова “Я здесь” имеют смысл только в определенных контекстах, они не адресованы тому, кто сидит передо мной и ясно видит меня, — и не потому, что они тут излишни, а потому, что их смысл не обусловленситуацией, а он нуждается в такой обусловленности.
349. “Я знаю, что это — дерево” может означать всякое: я смотрю на растение, которое принимаю за молодой бук, а кто-то другой — за черную смородину. Он говорит: “Это куст”, — по моим же словам, это — дерево. — Нам видится что-то в тумане, один из нас принимает это за человека, тогда как другой говорит: “Я знаю, что это — дерево”. Кто-то хочет проверить мое зрение и т. д., и т. д., и т. д. “То”, что я провозглашаю деревом, — всякий раз иного рода. А что, если мы выражаемся более определенно? Так, например: “Я знаю, что там дерево, я вижу его довольно ясно”. — Допустим даже, что это замечание я сделал в контексте какого-то разговора (так что оно было вполне уместно); теперь же вне всякого контекста я его повторяю, глядя на дерево, и добавляю: “Под этими словами я понимаю то же самое, что и 5 минут назад”. — Это замечание не обескураживало бы, если бы я пояснил, что при этом имею в виду опять же свое скверное зрение и мои слова — как бы вздох. То, что в предложении имеется в виду,можно выразить, сделав к нему дополнение и, таким образом, объединив его с этим дополнением.
350. “Я знаю, что это — дерево”, — мог бы сказать философ, дабы продемонстрировать себе самому или кому-то еще, что он, например, знаетнечто, не являющееся математической или логической истиной. Подобно этому, человек, стараясь уйти от мысли, что больше ни к чему не пригоден, твердит себе: “Я все же способен сделать это, и это, и это”. Если такие мысли тревожат его часто, он может — словно ни с того ни с сего — произнести такую фразу и вслух. Это не было бы странно. (Но тут я уже наметил фон, окружение для таких замечаний, стало быть, придал им некий контекст.) Если же кто-то при самых разных обстоятельствах с весьма убедительной миной выкрикивает “Да ну его!”, то об этих словах (и их тоне) можно сказать: хотя это широко применяемый речевой оборот, в данном случае неясно даже, на каком языкеэтот человек говорит. Движением руки я мог бы имитировать распиливание доски с помощью ножовки; но правомерно ли называть это движение распиливанием— вне всякого контекста? (Ведь оно могло бы быть и чем-то совсем другим!)
351. Разве вопрос: “Имеют ли эти слова смысл?” — не похож на вопрос: “Это инструмент?” — заданный в ситуации, когда кто-то мастерит, например, молоток? Я отвечаю: “Да, это молоток”. А что, если предмет, в котором каждый из нас признает молоток, где-то в другом месте оказался бы, скажем, метательным снарядом или же дирижерской палочкой? Ну и применяй его сам!