Волак не обманул. Он не стал тянуть время, поднялся из-за стола, направился к дверям. Пришлось возвращаться за пальто. Эйша, встретив меня, попыталась, было, выяснить, куда я, ведь срочности не планировалось, но я взглянула на неё так ласково, что она в испуге отшатнулась.
То-то же!
В машине, а Волак не позволил бы себе, словно рядовому сотруднику, отправиться на городском транспорте, было неуютно и непривычно. Лично я часто пользовалась метро, автобусом или шла пешком, если дальность адреса не была очень уж катастрофичной. Свежий запах кожи придавливал и заставлял меня жаться к краю, как чужой.
Хотя с чего это «как»? чужая и есть.
– Что ты помнишь о матери? – неожиданно спросил Волак и я поперхнулась собственной неловкостью и взглянула на него, надеясь, что ослышалась.
Но не ослышалась. Он задал мне вполне конкретный вопрос и ждал такого же конкретного ответа. Как жаль, что за такие вопросы я не могу бить морду – это большое упущение цивилизованного мира! Волак лучше других знает, что помню я только муть её образа.
Люди умирают каждый день, каждый час, каждую минуту. Таков закон нашего мира. Болезни и аварии, естественная смерть и собственная глупость, но смерть за углом – и я не вижу смысла дорожить этим фактом: его следовало бы и вовсе пустить под ноги ковровой дорожкой и идти, идти…
– Ничего, – мой ответ прозвучал тихо и грубо, уж я постаралась.
– Ты помнишь, как она выглядела? – он не унимался, и это было дурным знаком, который я, к сожалению, никак не могла истолковать.
Помню ли? Когда-то, до той зимы, у неё была копна русых волос, но после… эта копна поредела от лечения и затускнелась, а после и вовсе сменилась короткой стрижкой. Помню её смешок:
– Отрастут! – и помню ту безнадёжность, что прозвучала в этом смешке.
Безнадежность оказалась права: не отросли. Лечение было сильным, но не всемогущим. Волосы её я помню, а вот лица совсем нет. Словно и не было лица, лишь муть. Да, впрочем, болезнь и его не пощадила, превратила глаза в провалы, а нос истончила, а губы…
– Нет, не помню, – и это не было ложью. Нельзя помнить то, что уже не было моей матерью. – Но почему эти вопросы?
– Как думаешь, куда мы едем? – спросил Волак, глядя на меня с тем самым сочувствием, которое я так не выношу.
Куда? Я глянула в окно, улицы были уже знакомые.
– В мой прежний дом? – догадка была единственной, но тут и не могло быть иных вариантов.
– Верно, – Волак не стал утаивать. – Две недели назад молодая семейная пара заселилась в твою прежнюю квартиру, и началось светопредставление во всех смыслах этого слова: то телевизор включается и выключается, то лампочки выбивает, словом, активность зарегистрирована и в объяснение людского рода уже не входит.
– И почему я? – он не ждал такого вопроса от меня и даже взглянул с изумлением, что позволило мне, откровенно говоря, сравнять счёт. – Любой сотрудник справился бы. Активность не физическая, направлена не на предметы, так что…
Я развела руками, какое, мол, лёгкое дело!
– Вдруг это тень твоей мамы? – Волак был изумлен и не мог этого скрыть.
– Ты говорил, что жизнь заканчивается на смерти, и жизнь принадлежит нам и нашим близким, а то, что после неё, уже не наше, – я напомнила Волаку его же слова, даже не пытаясь скрыть удовольствия. Получай, дорогой наставник.
В сентиментальность вздумал поиграть? Не на ту напал!
Машина мягко остановилась. Да, мой дом. Мой прежний дом. Та же – обожжённая всеми ветрами тяжелая входная дверь, те же слепые нелепые грубые окна. Когда я оставила это место и оказалась на попечении тётушки, я мечтала каждую минуту о возвращении именно в наш с мамой дом. Мне хотелось верить в то, что она ещё там.
Но её там не оказалось. Пришло совершеннолетие, и тётушка вернула мне ключи, и в тот же день я побежала туда, где когда-то было счастье. И…ничего. Холодные, чужие стены, пустота внутри и снаружи. Совсем чужая, отвратительно засаленная, расползающаяся обивкой мебель.
Я не смогла там не только жить, даже заночевать не смогла, и уже через месяц умудрилась продать её первому же, кто согласился на мою цену.
А теперь мне надо было сюда вернуться. Волак счёл меня сентиментальной! Волак счёл меня не той, кем он сам меня сделал.
– Есть свидетельство о женщине с русыми волосами, – объяснил он, выходя за мной, – я проверил по сводке всех владельцев, подходит только твоя мама. Вдобавок, как мне известно, она ведь…болела?