Волаку тяжело давались слова, он уже понимал, что не принес мне никакого облегчения, и я не лью сентиментальных слёз о возможной встрече с почившей матерью. Потому что мёртвое – мёртвым. Мёртвых нельзя тревожить памятью о жизни, Волак сам так учил, пусть не отрекается теперь.
– Болела, – подтвердила я, глядя на знакомую дверь. Ветер был беспощаден ко мне, но я не спешила идти внутрь. Это на словах я сильна и независима от прошлого, а вот по делу-то, по делу!
Она не просто болела, она умирала. Больницы уже ничего не могли сказать, кроме сурового:
– Готовьтесь.
И мы готовились. Как могли, конечно, потому что приготовиться по-настоящему нельзя. Тётушка молилась, прислушивалась к её обрывистому нервному дыханию, а я плакала, жалась к креслу, но плакала без слёз. И до сих пор я помню какие эти слёзы были горячие.
– Ты пойдёшь со мной? – удивилась я, когда всё-таки решилась идти, и Волак пошёл тоже. – Дело не такое уж и важное. Если только воздействие на свет и телевизор.
– Я для тебя иду, – он не стал уклоняться и ответил, как умел. – Всё-таки, это твой дом. Возможно, твоё прошлое.
– Нет, – возразила я, – это дом мёртвых. Это призрак, а не прошлое. Это тень, которую надо вернуть в последний мир.
Я хотела в это верить в эту минуту. Не знаю, верил ли мне Волак и была ли я убедительна в своих словах, но он кивнул и остался стоять на месте, протянул мне связку ключей:
– Хозяева не шибко хотят быть там. Ушли с радостью, будут где-то через два часа. Время у тебя есть.
Время на что? На работу? Не темни, Волак, у тебя не получится. То, что там в квартире, может быть и выглядит как моя мама, но моей мамы нет на свете, и то, что от неё там бродит, уже не имеет к ней отношения. Это тень, а тени нужно отправлять к теням.
Ты так учил. И я научилась, Волак.
***
Холод резанул по телу сразу. Я не стала снимать пальто и разуваться – ничего, переживут нынешние хозяева! Не так уж на улице и сыро ещё. И потом, я тут вообще-то от призрака их спасаю.
От призрака. Возможно, от собственного призрака.
Здесь всё изменилось. Даже стены. Прежде они были зелеными и желтыми, мама хотела, чтобы дома всегда была часть лета – того лета, в котором родилась она, и в котором я пришла в этот мир. Теперь тут была какая-то пастельная скука. А ещё – предметов стало слишком много. Куча вазочек с сухоцветами, рамочки с умильными фотографиями счастливой пары, какие-то круглые подушечки и подсвечники, и ещё целый ворох того, что я, не задумываясь, отволокла бы на помойку, устав вытирать пыль.
Не налететь на какое-нибудь креслице или пуфик было нереально, и я чертыхнулась раза три, пока обходила квартиру. Картина везде была одна и та же, понятия не имею, какой стиль выдерживали тут местные, но меня уже мутило от обилия ваз и сухоцветов.
И когда люди поймут, что сама суть сухоцветов в доме привязывает призраков и теней? Поставьте уже искусственные или не удивляйтесь!
Но да ладно, пусть так.
Угадать комнату с активностью было нетрудно – телевизор стоял лишь в одной комнате, а в углу, тут же – ящик с треснувшими, перегоревшими и переставшими жить лампочками.
Да вы мои умницы! Но могли просто написать записку. А ещё – могли бы не захламлять эти стены и содержимое всем подряд. Ну какое вам удовольствие от…э? раз-два, три…семи одинаковых блюдец, развешанных на стене?
Хотя, может это искусство. Но почему оно в моём доме? Нет, ладно, не в моем. Но почему? Во имя чего же, Господи?!
– Дом, милый дом! – я усмехнулась сама себе. Нет, это не мой дом. И уже не будет моим домом, мои глаза просто не смогут забыть эту разноцветную резь. Это не мой дом, дом меня не принимает – за окном ещё не холодно, термостат показывает вполне приличные значения, а меня знобит.
Почему, спрашивается? Но не вздумайте мне отвечать, я сама знаю почему.
Моей душе здесь холодно. Она здесь застыла, бедняжка.
Ладно, хватит с меня тоски!
Я отогнула кусок ковра – такого же бежевого и раздражающего. По-хорошему, заляпать бы им тут всё воском, но что это изменит? Они что, перестанут всё заставлять черт знает чем?
Мир им, им и их дурному вкусу. И моим манерам.
Четыре свечи, тут много не надо – всё уже понятно, чашка с сухим рисом, если призрак будет агрессивным, розовая вода, чтобы меня слегка укачало, и самое главное – нужные знаки, начертанные мелом. Тут нельзя ошибиться. Или, как говорил Волак – можно, но один раз.
Призраки не всегда потеряны и добры, и далеко не всегда готовы к сотрудничеству.
Её я увидела сразу. Мама. Такая, какой была до болезни. Копна волос, улыбка, мягкие черты лица, только в них растерянность и страх.
– Кто ты? – взвизгнула она и как-то странно всхрипнула, – что ты делаешь в моём доме?