Интересно, на что рассчитывал Волак? На «мама, я твоя дочь, ты, кстати, умерла?» абсурд!
Спокойно, Ниса, ты профессионал. Во всяком случае, так говорят другие люди. Людям надо верить, хотя бы иногда надо.
– Это не ваш дом. Я из Агентства. Вы умерли.
«умерли» – это всегда шок. Даже если человек лежит в болезни, его тень не понимает, что такое «умерли». Вот же он, стоит и ходит, вот же он воздействует на предметы и неважно, что не получается так, как хочется!
– Ложь! – взревело то, что когда-то было моей матерью и попыталось швырнуть в меня светильником. Бесполезно. Руки прошли сквозь предмет, и она нелепо дёрнулась.
– Не получается? – я вздохнула, – послушайте, момент смерти– это момент большого шока. Вы умерли давно, но ваша тень не обретала сил. Поскольку вы были мертвы, времени для вас не стало и вы не знаете сами…
– Ложь! – она снова попыталась навредить мне. Отрицание – это то, что отличает жизнь от смерти. Но отрицать очевидное глупо. Впрочем, на этот раз её удар был направлен на стену с чёртовыми тарелочками. Одна из них дернулась даже, видимо, «мама» набрала силу, но не упала.
Жаль, кстати, что не упала.
– Давайте еще раз, – предложила я, – по той же самой тарелочке. Бесит неимоверно.
Она посмотрела на меня ослепшими глазами и вдруг глухо расхохоталась. Смех прошёлся дрожью по комнате, скрепил холод в новые объятия и усилил, а потом разошёлся, высвободил…
– Я бы повесила сюда картины, – сказала она, отсмеявшись.
У нас и были картины, мама. Там, где тарелочки, была картина с какой-то мельницей. А там, где целый стеллаж с фарфоровыми статуэтками…
Нет, не мама. Тень. Тень жизни, не имеющая к ней никакого отношения.
– Я бы тоже, – сказала я. – И ещё бы изменила цвет стен.
Она помолчала. Или прикидывала что-то о цветах, или пыталась вспомнить, что это такое, я даже думала, что она пропадёт совсем, но этого не случилось.
– Я знаю, что меня нет на свете, – признание было тихим и неожиданным, – только…не помню как?
– Болезнь, – я сказала правду, – долгая болезнь.
– Давно?
Очень давно. Ты даже не знаешь как давно. Видишь меня? тогда мне было шесть. Видишь как я выросла? За плечами уже годы обучения и годы работы, а всё одно – трясёт и знобит за дверью прошлого.
– Для вас больше нет понятия времени .
– Мне казалось, я сплю. Видела, но не могла ничего сделать.
Беспомощность защищает живых от мёртвых. Если бы живые знали сколько глаз следят за ними повсюду! И в туалете, и в ванной, и во сне! Что делать, если умирает слишком много людей, а умерло и того больше и нужно куда-то душам деться? Просто тела одних истлели, тела других не погребены – сколько было войн? А тени не исчезают. Однажды я видела дом, который был сплошь облеплен тенями…
Большая часть теней безвредна и слаба. Они не могут шевелиться, не могут трогать предметы и даже на свет воздействовать не могут, могут лишь смотреть, пока не придёт кто-то, кто пошлёт их всех в вечность.
А люди даже не знают, что их жизнь под вечным наблюдением! Что тени смотрят на них с потолка и из-за штор, с пола и шкафов…
– А теперь пришли эти, и вот что они сделали с моим домом! – вот что её взбесило, вот что дало ей сил. Впрочем, я бы тоже не смогла бы удержаться, если бы мой дом превратили в подобное.
Она попыталась коснуться ближайшей статуэтки, не смогла. Рука прошла сквозь.
– Это не ваш дом.
Не наш, если быть точнее. Я тоже в ярости. Я тоже хочу здесь пошвырять предметы, но не могу. Нет, физически могу, а по факту – Волак мне голову оторвет.
– Куда же мне? – теперь она была готова смириться. Подобно тому, как люди теряют свою интуицию, люди теряют и путь в посмертии. Кто-то уходит легко, за кем-то приходят оттуда, ну, кто нужен…
А кто-то остаётся здесь.
Моя мать была больна и долгие годы страдала от болезни. А последние дни её были и вовсе отравлены ядом лихорадки и агонией. Но при жизни она не заинтересовала посмертие и оно положилось на её интуицию. Но не сработало. И вот я тут.
– Поддайтесь пустоте внутри себя, – пустота разъедает тело, преданное земле. Оно выедает все внутренности, оставляя оболочку, которая ничего не значит.
Она колебалась.
– У меня кто-то…кто-то помнит меня?
Я помню, мама.
– Нет, вы умерли давно. У вас не осталось близких.
Нельзя тревожить мёртвых памятью о жизни. Если не помнят, так и должно быть. Не надо им помнить. Живые могут найти помощь у друзей, в баре, на приеме психолога или психотерапевта, а к кому пойти мертвым?
На благо их, я заботлива. Потому я лгу. Я спасу себя где-нибудь в другом месте, а вот кто спасет тень? Солгать проще, чем держать ответ потом перед совестью за открытую правду.