Надин снова говорила, наверняка что-то разумное, но Дарья в слова не вникала — отключилась, ушла в свое. Она поняла четко: никакого путного совета ей сейчас не дадут, она не знает, как быть, но и они тоже. А раз так, не станет она больше никого искать. Не станет унижаться. Надо ребенка, конечно, надо, еще как надо. Но не какого же попало! Не от кого же угодно! Что за ребенок, если противно вспоминать отца? Пусть лучше через год, пусть в коммуналке, в малосемейке — но от хорошего человека.
Дарья сидела, сгорбившись, по кончикам пальцев ползала противная дрожь. Ребенок тут был ни при чем, от ребенка она отказываться не собиралась, авось повезет, когда-нибудь да родит, не старуха, года три еще вполне есть. Но ее оглушало и давило крушение всего, что успела намечтать. Не будет тесноватой уютной квартирки, гнезда, норы, где не страшно стариться, где и для сына угол, и для себя угол, и для обоих вместе стол на кухне, маленький цветной телевизор и полка, где всегда будет запас чая, пара банок с вареньем и кексик с изюмом, который и черствый хорош.
Мечта эта еще не рухнула, но жутче всего было именно то, что не рухнула, а рушится прямо сейчас, на глазах. Надо было срочно что-то делать — а что? И даже хотелось, чтобы все скорей развалилось до конца, осталось позади и не надо было больше себя грызть, не надо дергаться, заранее зная, что все равно ничего не выйдет, кроме нового стыда…
Надин произнесла что-то вопросительное, и Дарья наобум возразила:
— Чего ж тут поделаешь, раз не судьба?
В судьбу она верила: повезет — так повезет, а не повезет — так хоть лбом об стену.
— Да при чем тут судьба? — чуть не заорала Надин. — У тебя квартира висит! Может, единственный шанс в жизни. Кто тебе даст другой? И плюй ты на все, отпуск возьми прямо сейчас, хоть в Тбилиси, хоть в Ригу, что хочешь делай — но рожай. Хоть от черта.
Это было обидно, и Дарья обиделась:
— Тебе легко говорить.
— Только не надувайся!
— У тебя-то Кешка не от черта.
— Как не от черта, — нашлась Надин, — а от кого же? От Лешего!
Дарья не выдержала, засмеялась.
— Лень! — крикнула Надин в комнату, дождалась, пока муж войдет, и объявила: — Тут тебе заказ.
— Что такое?
— Девушке Кешка понравился.
— А я при чем?
— Во мужик, а? Дожили. Забыл, как Кешки делаются?
— Не бойся, помню.
— Тогда за чем дело стало? Дуры мы с тобой, Дарья. В Ригу вон собираемся, а тут под боком… Ну-ка глянь — годится?
— В самый раз, — буркнула Дарья.
— И девушка согласна, — повеселела Надин. Глаза ее азартно заблестели — начиналась хохма, а по хохмам она была большой специалист. — Ну?
— Прямо сейчас? — ворчливо поинтересовался Леший, похоже, ему надоело, что весь вечер дергают туда-сюда.
— Боится, — подначила Надин и подмигнула Дарье, — грозился, грозился, а как до дела — боится.
— Я, что ли?
— А кто же еще.
— Меня уговаривать не надо, ты Дарью уговори.
— Даш, тебя надо уговаривать?
— Я — всегда пожалуйста, — почти автоматически ответила Дарья, за многие годы привыкшая к таким разговорам, — вот только шнурки наглажу.
Главное при хохме было ни от чего не отказываться и не смеяться.
И вдруг Надин проговорила просто:
— Думаешь, шучу? А я ведь серьезно.
И на оторопелый взгляд мужа:
— Ну чего уставился? Иди работай. Для Дашки не жалко. Не пропадать же квартире…
— Надь… — беспомощно начала Дарья. Подруга отпустила ей минуты полторы на междометия, после чего оборвала:
— Все, финита. Шлепай. А я пока чайничек поставлю… на малый газ…
Через полчаса Дарья вышла из маленькой комнаты, застегнула блузку и зашла на кухню.
— Чайку? — спросила Надин.
Дарья взяла чашку, села.
— Порядок? — Надин улыбалась, но голос подрагивал.
— Да ну, — сказала Дарья, — братик Вася.
— Чего, чего?
— Родственничек.
Зашел Леший, молча сам себе налил чашку. Надин придвинула к нему блюдце с тортиком и ласково укорила:
— Чего ж ты жену-то любимую позоришь, а?
Теперь голос звучал легко.
Леший развел руками:
— Уважаю я Дашку. Ничего не могу с собой поделать — уважаю. Ну как сестра.
— Вот тебе раз! Меня, значит, не уважаешь?
— А за что тебя уважать? — огрызнулся Ленька.
— И в кого я такая несчастная уродилась? — не без удовольствия пожаловалась Надин. — Родной муж и тот не уважает.
Дарья допила свою чашку и засобиралась домой.
— Оставайся, — сказала Надин, — поздно же.