— Жор, ну чего ты, — все успокаивала она, — шутка же. Ты что, шуток не понимаешь?
Мужичонка зло обернулся к ней.
— А я их не хочу понимать! Подлые у тебя шутки. Сволочные. Я честный человек, поняла? Я копейки чужой в жизни не взял. Мне красть незачем, я заработаю. Я мастер, поняла? Специалист!
— Да я что, против? — защищалась Дарья, совсем сбитая с толку.
Он продолжал, не слушая, с гневом и болью:
— От подонка рожать можно, от вора можно, от гада. А от рыжего нельзя, да?
— Да шучу же я! — почти в голос крикнула Дарья, уже не думая о бабках за стеной. — Шутка это! Юмор!
— Мне ваш юмор вонючий с детства вот так! — полоснул ладонью по горлу Жора. Торопясь, он натянул трусы на тощие ягодицы и стал надевать рубаху. Уже застегнув, вспомнил про майку, попытался сорвать рубаху через голову. Пуговица отлетела, слабо стукнула о пол.
— Ну куда ты? — попыталась остановить Дарья.
— Туда!
— Ну погоди. Пуговицу хоть пришью.
— Дома пришью.
— Да вот у меня и иголка, — убеждала Дарья, схватив со столика коробку для ниток, — ну чего ты, ей-богу? Обиделся?
Он не ответил, но не протестовал, когда она потянула рубаху у него из рук.
— Обиделся, — вздохнула Дарья. — Ну, виновата, сорвалось по-глупому. Ты только не злись. Ну хочешь — ударь?
— Чего это мне тебя бить, я не шпана, — сказал мужичонка. Он сидел, свесив ноги с постели, со штанами в руках.
— Да не торопись ты, — сказала Дарья, — полежи лучше, отдохни. А я пока чайник поставлю. У меня варенье есть.
— Нужно мне твое варенье… — проворчал мужичонка, но штаны отложил.
Дарья накинула халатик и побежала на кухню ставить чай.
Ларс Хесслинд
Рассказы
Завтрак в семействе Вестин
Запах ацетона на кухне раздражал Коре Вестина, но не только тем, что едкая химическая примесь загрязняла воздух, — запах воспринимался им как назойливое проявление женской сущности Жанетты. Все синтетическое, искусственное, противоестественное было ему противно. Когда Жанетта покрывала ногти лаком, ему делалось так тошно, словно она ковыряла в носу или в ушах. Женщина, красящая ногти за кухонным столом, выказывает такое же пренебрежение к ближним, как и курильщик. Безупречный красный маникюр всегда казался Вестину признаком холодности и расчетливости. Зато ненакрашенные, обкусанные, истерзанные ногти выдавали растерянность, повышенную чувствительность и ранимость. Супружеская жизнь Вестинов строилась на взаимном уважении, и Коре ни разу не обмолвился о своих тягостных ощущениях. Затеять подобный разговор значило бы всерьез оскорбить Жанетту. Она не терпела плебейских манер и в самом кошмарном сне не смогла бы вообразить, что ее упорное стремление к женской утонченности может показаться кому-то неэстетичным. Нипочем не поняла бы она доводов мужа.
Коре оглядел свою красивую жену. Ее классически правильный профиль обрамляли черные, как смоль, волосы — пажеская прическа была творением ее парикмахера-гомосексуалиста, которого она посещала раз в неделю: волосы под прямым углом ниспадали вниз вдоль высоко поставленных скул. В какой-то миг он чуть-чуть не поддался искушению и впрямь высказать ей все, что он думал о ее бесцеремонном поведении на кухне. Однако он по опыту знал: расплата за подобную откровенность чаще всего превосходит все ожидания.
Вместо этого, нарезая каравай, он задумался о природе хлеба. Ржаная мука, растительные волокна и дробленые зерна пшеницы замкнули круг. Все-то рано или поздно возвращается на круги своя, уж такова жизнь, подумалось ему. Интересно, а содержал ли прежний нищенский хлеб, с примесью муки из древесной коры, сходные составные части?
— Надоело мне все это, — проговорила жена.
На мгновение оторопев от неожиданности, как если бы порыв ветра внезапно распахнул дверь, Вестин решил, что речь идет об их браке. По жениной интонации редко можно было догадаться об истинном смысле сказанного. Вестин сунул два куска хлеба в электрический тостер. За окном черным топором зависло над крышами Юрсхольма февральское утро. Скованные стужей, поникли в садах белоснежные деревья.
— Что надоело? — изумленно спросил он.
— Кухня, — отвечала она.
Он облегченно вздохнул:
— Это почему же?
— Безрадостно у нас на кухне, — сухо обронила она.