Водитель буркнул что-то нечленораздельное — я не расслышала. Тронул с места и вырулил машину в общий поток уличного движения.
Нечего этим чужеземцам к нам в Швецию наезжать, да еще думать, будто здесь можно грести деньги лопатой, не утруждая себя ничем. Этот невежа-чужак поплатится за свою лень и за хамство. Уж я покажу чернявому, что мы только за честный труд деньги платим!
Чернявый притормозил у ворот кладбища.
— Здесь незачем останавливаться! Везите меня прямиком к могиле! Последняя в пятом ряду справа за часовней.
— А птичьего молока не хочешь — покойников угостить? — спросил шофер на чистейшем сконском наречии. И намека не было на выговор чужеземный.
Во всей повадке его сквозила злоба. Тоже отнюдь не чужеземная. А на лицо глянуть — ну чисто Христос на кресте.
Он нехотя переключил скорость и погнал машину по узким, змеистым дорожкам кладбища.
— Сюда! — я показала на могилу с фарфоровым голубем на надгробном камне.
— Может, на могилу въехать прикажешь? — спросил чернявый.
— Сколько я вам должна? — холодно отозвалась я.
Водитель усталым жестом выключил таксометр.
— Тридцать пять крон… Плюс ваш талон бесплатный…
— Плачу только наличными, — круто осадила я наглеца. И протянула ему пять десятикроновых бумажек. Он хотел было взять деньги, но я отдернула руку.
— Поглядел — и хватит! Трогать не дам. Пять бумажек приготовила я для тебя. Но ты не любишь свою работу. И вдобавок презираешь стариков. А коли так, вот тебе за перевозку тридцать пять крон — и точка, молодой человек!
С чуть нарочитым гневом я водворила две десятикроновых бумажки назад в кошелек. И вместе с тремя оставшимися купюрами небрежно сунула шоферу пятикроновую монету.
— Мало! Еще четыре кроны мне причитается!
— Это еще почему? — спросила я так презрительно, как только могла.
— Потому что по закону мы платим налоги с восьми процентов чаевых. Даже когда возим сердитых старух!
Он с трудом подавлял свою ярость.
— Мне-то что за дело до твоих налогов! — ответила я, выбираясь из машины.
— Ладно уж, скупердяйка старая, оставь себе деньги! Да только знай, старая, что ты лишила законного приработка честного трудягу, отца пятерых детей! Знаешь, что я тебе скажу?
Голос таксиста дрожал от злобы.
— Я вроде бы не нанималась чужие мысли отгадывать, молодой человек!
— Знаешь что, старая, пошла ты к черту!
— Надо же! А хочешь знать, на какие мысли навело меня твое хамство? — спокойно спросила я.
Таксист резко осекся и уставился на меня. Потом, не ответив, презрительно ухмыльнулся.
— А такие мысли, скверный ты человек, что можешь поцеловать меня в….! — заявила я, повернулась и пошла. Таксист запустил мотор.
— И то лучше, чем в рожу! — прокричал мне чернявый сквозь боковое окошко.
Злобно скрипнули шины.
Залпы щебня взлетели кверху и осыпались на могильные плиты — это чернявый погнал машину по узким дорожкам кладбища.
Долго следила я за облаком пыли, пока оно не скрылось за изящной кованой решеткой кладбищенских ворот.
— Прости меня, Блумберг, за грубость! Но ведь мы с тобой оба не терпим кровососов!
Я просила у мужа прощения, робко кивая и оглядываясь на могильный камень в ограде из кипарисов, украшенный надписью:
Уселась в траву. Еще немного — и побрела моя душа среди развалин воспоминаний по полузабытым тропкам судьбы.
И началось встречное шествие прошлого. Торопливо, почти не оглядываясь, спешат мимо меня дни былые, оставляя мне лишь обрывки событий. Я задвигала тапочками, чтобы не затекли ноги, и принялась выдергивать с могилы сорную траву.
— Коли хорошенько вдуматься в это дело, Блумберг, жизнь наша — это мушиный помет в море вечности. И покину я мир этот нынче или в какой другой день, для вселенной и вовсе неважно, — проговорила я и начала рыть землю руками.
Верхний слой земли дождем и зноем слепило в жесткую коросту, она не поддавалась моим рукам — ломала ногти.
Пальцы мои с трудом пробились сквозь эту коросту к земле-матушке, той, что кормится смертью и родит новую жизнь.
Яко земля eси.
Я задумалась о вечном круговороте.
И в землю отыдеши.
Но куда же уходит вся сила любви, излучаемой сердцем за целую жизнь?
"Теперь ему уже не надо одному в могиле лежать, с ним будет Рамон Наварро. Вторая великая моя любовь… Нет, нет, Блумберг, дружочек, ревновать нет причин. Вряд ли ты осерчаешь оттого, что я желанных моих друг к дружке кладу да поближе к себе, ведь в скором времени я сама в землю улягусь!