— Какой еще кофе? Хватит молоть чепуху! Кто-кто, а уж ты отлично знаешь, что в банке ни одного кофейного зернышка не осталось! Заявилась сюда, старухе мозги дурить! Думаешь, я не смекнула, зачем ты сюда пришла?
— Нет, нет, я не хотел голова дурить!.. Милая фру, я вас на стул садить, и вы успокоиться надо. Старый человек очень вредно сердиться…
Чужачка сзади подхватывает меня под руки и оттаскивает к стулу у плиты.
— Думаешь, я не смекнула, зачем ты сюда пришла? Думала небось, что в разгаре лета я город покину. Ты сюда воровать пришла, вот что! Воровать и лгать! Все заграбастать себе, что честная шведская труженица за всю жизнь нажила… на это вы все мастера. Вон из моего дома, и дай мне покой!
— Фру Блумберг, нельзя так говорить. Это неправда есть! Нехорошо так говорить! Я к вам с торта приходить кофе пить и просить фру Блумберг навсегда мой шведской мама бывать… Не надо так плохо говорить, фру!..
— Вон из моего дома, черномазая! И чтобы ноги твоей здесь больше не было! — прошипела я. — Считаю до трех: не уйдешь — я на тебя полицию напущу!
Девчонка затрясла головой. Губы у нее дрожат. В глазах слезы. Эти чужаки — мастера комедию ломать. Но я не так проста и глупа, как вообразила чужачка, меня слезами крокодиловыми не проймешь!
Дабы еще решительней показать, как она мне противна, я собрала во рту слюну — и как плюну! Плевок угодил в туфлю девчонки. Сказать по правде, я этого не хотела, думала лишь сплюнуть на пол.
Девчонка прикусила губу. На миг сквозь маску блаженной кротости блеснул ее истинный, лютый нрав: в глазах отчетливо читалась ненависть. Резко повернувшись кругом, она заспешила к выходу. Молча притворила за собой дверь. Дважды повернув в замке ключ, бросила его в щель почтового ящика.
Ключ шмякнулся об дно и так и остался лежать в почтовом шкафчике. Теперь все какие есть ключи собраны у меня. Никто теперь не придет, не помешает мне исполнить задуманное, разве что дверь взломает, но на это ведь нужно время — размышляла я, прислушиваясь к стуку ее каблучков, сбегающих вниз по ступенькам.
Но теперь на меня словно кинули чары. Я не в силах снова открыть газовый кран и, засунув голову в духовку, продолжать начатое с того самого места, где его прервал приход чужачки.
С того самого дня я никак не могу покончить с собой. Правда, я сделала несколько вялых попыток, но всякий раз обрывала их, как только в памяти всплывала история с появлением проклятой девчонки. Эта дурацкая история мешает мне исполнить задуманное.
Жить я не хочу, но нет сил распроститься с моим убогим житьем. Немощь эта — тяжкая моя беда. Отчего это так, я не знаю. Мужества мне вроде бы не занимать. Хочу понять, в чем тут дело. День-деньской я брожу по дому и неустанно думаю, думаю — отчего все есть, как оно есть. Может, вам удастся хитроумно объяснить мне причину моего малодушия?
Дорогие друзья, только не подумайте, будто меня мучает совесть, оттого что я выгнала эту… ну, словом, чужачку продувную, не помню уж, как ее там зовут. Ишь чего выдумала, чтобы я ей была вместо матери? Чего только не наслушалась я от нее — уши вянут! А я вам вот что скажу — уж лучше я помру, чем этакое воровское отродье в своем доме привечать стану. В чем, в чем, а в этом можете не сомневаться.
А хоть бы она и правду сказала — мне все равно она ни к чему. Я поступила с ней так, как считала нужным, и маюсь я нынче не от этого. Муки мои, надо полагать, от другого проистекают.
Вы уж пообещайте, что не станете надо мной насмешничать, но может ли быть, что я оттого не в силах себя порешить, что ко мне речь вернулась? Эту догадку мне никак со счетов не сбросить. Поговорила, мол, с другим человеком, и из-за этого никак рук на себя не наложу — вот уж и вовсе нежданная помеха. А что она — чужачка проклятая и мы с ней только и делали, что ругались — экая важность. Одно уж то, что с живым человеком перемолвиться довелось, совсем преобразило меня. А уж какие слова мы друг другу говорили и как себя при этом вели — в данном случае вовсе значения лишено.
Сам по себе разговор незримой нитью связал меня с этой девчонкой, у которой такое чудное имя. Для меня нитью жизненно важной. Человек, стало быть, стадный зверь и должен непременно жить в стаде? Вдруг оказалось, что я жива. Что я человек среди других таких же людей. Член людского сообщества. Вроде бы уже не за бортом жизни.
Значит, когда мы говорим с другим человеком, мы как-то печемся о нем, что бы там ни молол наш язык? Значит, чтобы побороть одиночество, главное — иметь собеседника, хоть нам все это и невдомек? Значит, когда стихает речь, человека захлестывает тоска, страх, безнадежность? Значит, немота — рассадник самоубийц? А когда у человека вдруг появляется собеседник, он, стало быть, уже не захочет себя порешить?