Вот видите, милые, сколько у меня к вам вопросов. Милые, всей душой молю вас мне сообщить, как вы смотрите на это дело.
Коварная цветочная лужайка
Много раз задумывался я над тем, как расценил бы психоаналитик мою склонность ко всему вызывающе необычному.
Но разве от одного вида этой шляпы не должно было захватить дух? Казалось, среди одуванчиков вдруг расцвела магнолия. Шляпа, будто катализатор, стимулировала биохимические процессы в моем теле, отчего по нему разливалось блаженство. Нет, без шуток, шляпа потрясла меня до глубины души. И подобно тому, как цветок манит к себе пчелу, так и шляпа властно втянула меня в проход, зиявший в опоясанной искусственными цветами стеклянной ограде уличного кафе.
Хоть дело и было в июне, но внутри, под парусиновым куполом, слабо вздрагивающим на ветру, мерцали стальные спирали рефлекторов.
Ударил в глаза нестройный рисунок пола.
Меня вдруг осенило, отчего, не знаю, что бохусленский сланец всегда красивей в асимметричном узоре.
Сигаретный дым, струившийся из легких — и в легкие, — стелился длинными клочьями, вился вокруг столбов во внутреннем зале. Плотный гул голосов стоял в этот час в кафе "Жюльен". Обителью некоего культа рисовалось кафе в этот субботний вечер. Храмом, где царила беседа, где предавались ей с такой страстью, словно разговор человека с другим человеком был высшей формой культуры. Но, может, так только казалось?
Женщина, обладательница шляпы, сидела в самом дальнем углу летнего зала, соседствовавшего с общим. Одна в плотном кольце голосов и мыслей.
Меблировка кафе — французская. Типично парижская обстановка: нагромождение хромированных труб, сучковатого дерева, пластмассы, дурного вкуса и бездарного дизайна. Два кресла напротив женщины в шляпе — с плетеным сиденьем и спинкой (имитация великолепной итальянской мебели начала века) — пустуют.
— Разрешите присесть? — спросил я.
— Вы живете в свободной стране! — ответила она с улыбкой. Выговор ее выдавал жительницу какого-нибудь восточноевропейского государства.
Я расположился в тишине, окутывавшей ее, и почувствовал себя захватчиком, вторгшимся в чужие владения, и легонько забарабанил пальцем по столешнице, силясь выглядеть этаким завсегдатаем, не лишенным светского лоска.
Но женщина в шляпе смотрела куда-то мимо меня, словно бы за линию горизонта, пока взгляд ее серо-зеленых глаз не упал на гигантскую фигуру морского бога, Посейдона, на площади Гете, изваянную Карлом Миллесом.
Огромная бронзовая статуя высится посреди культурного центра, охватывающего городской театр, художественный музей, городскую библиотеку и концертный зал.
Я хотел было заговорить с соседкой и рассказать ей, отчего у Посейдона столь несоразмерно малый половой орган: в ту пору, когда закупали статую, отцы города заставили Карла Миллеса приличия ради произвести усекновение члена морского бога до размеров, что называется, бронзовой запятой. Так вот власть всегда старается оскопить искусство, хотел я сказать. И еще я хотел раскрыть ей тайну, ведомую совсем немногим. Карл Миллес отомстил властям за вмешательство в его творчество блистательной художнической уловкой. Если любоваться скульптурой с лестницы Концертного зала, то огромная рыба в левой руке Посейдона превращается в самый что ни на есть великолепный, бодро восставший фаллос.
Но тут я заметил, что женщина вовсе не смотрит на статую. Взгляд ее был обращен внутрь, в мир собственной души, словно в поисках дальней обители, где обрели бы отдохновение ее мысли.
Стало быть, я продолжал барабанить по пластмассовой, выделанной под мрамор, столешнице, по-прежнему не заговаривая с соседкой. На столе не было скатерти. Перед моей соседкой, позади пепельницы, стояли малый графинчик и рюмка, наполненная белым вином. И казалось, окурки в пепельнице скрючила не грусть, а тоска.
— Чего желаете? — спросила меня молодая официантка в белой блузе поверх длинной черной юбки, но при том улыбнулась не мне, а сидевшему за соседним столиком коротко обстриженному культуристу-педерасту.
— Рюмку белого вина! — сказал я.
— Фирменного?
— Нет, марки "Ретсина".
— Желаете еще что-нибудь?
— Может, попрошу еще рюмку. Только попозже.