— Ты сама все это придумала? — Я был искренне восхищен.
— Нет, это придумал Бодлер, французский поэт.
— Ага.
— Он сказал это по-другому, конечно, но смысл примерно такой.
— Ага.
Мы помолчали.
— Ты говоришь с легким акцентом, — начал я, когда она надумала закурить. Выпустив изо рта облачко дыма, она ответила:
— Само собой.
— Откуда ты?
— Из Брно.
— Из Брно?
— Да, это второй по величине город Чехословакии. И потому, что я родом оттуда, я отлично умею плыть против течения и отлично лазаю по деревьям!
Но лицо ее было безрадостно, и голос звучал устало.
— И давно ты здесь?
— Где, в этом кафе?
— Нет, в Швеции.
— Год, восемь месяцев и шесть дней. Ты часом не из тайной полиции?
— Нет, почему вдруг?
— Ты все спрашиваешь, спрашиваешь…
— Разве я похож на агента тайной полиции?
Я прогнал муху, носившуюся между нами.
— Почем я знаю. Шведская тайная полиция — самая тайная в мире. Настолько тайная, что ее агенты сами не знают, тайные они или нет.
Но она не смеялась.
— Я не хотел бы показаться назойливым, но ты заинтересовала меня.
— Как явление или как женщина?
— Как человек в шляпе… и как женщина тоже.
Она скользнула взглядом по моему лицу — словно оглядела пейзаж.
— Девушка — продавец из магазина сказала, что шляпу эту сработала Гунилла Понтён, художница по текстилю.
— Шляпа твоя и впрямь настоящий шедевр. Это она заставила меня зайти в кафе.
— Только шляпа?
— Шедевры обретают собственное бытие, как только расстаются с художником. Будто живые существа, воздействуют они на людей, вызывая у них определенные чувства.
— Ах, вот почему ты подсел к моему столику?
— Нет! Я всегда питал слабость к женщинам, которые лазают на деревья. Но теперь, кажется, ты сыплешь вопросами?
— Не знаю, могу ли я тебе доверять. Да и что ты знаешь о жизни?
Муха, которая сидела на пепельнице и чистила лапки, вдруг перестала их потирать. Девушка из Брно напряженно приподняла плечи: за обликом светской дамы угадывались бездны тревог и волнений, и я отчетливо сознавал, что прохаживаюсь по краю пропасти. Что все зависит от моего ответа. Девушка из Брно — одновременно и прокурор и судья.
— Я не верю в случайность событий. А жить стараюсь в согласии с моими идеями, насколько возможно, — сказал я.
Она взглянула на меня. И в плену ее молчания я подумал: "Что будет, то будет, que sera, sera"… Слова песенки таяли во рту, как сахар.
— А как ты встречаешь разочарования?
— Беды в жизни столь же непреложны, как и радость. Я знаю, что они подстерегают меня, что они непременно меня настигнут… и когда они и впрямь настигают меня, — боль все же не так ужасна.
— Стало быть, раны твои — неглубокие и зализать их легко.
Огонек сигареты мигнул при новой затяжке. Я кивнул головой.
— Да, должно быть, так.
— Лето такое короткое. Уйдем отсюда! — сказала она словно бы невзначай.
Не знаю, зачем, может, чтобы выиграть время… Нет, не время, а чтобы… чтобы перекинуть мост через бездну страхов моих и придать нашей встрече этакий налет обыденности, привычного шведского ритуала, я протянул руку соседке над крышкой стола. Она пожала ее. Задумчиво, страдальчески вскинув брови. Ее ладонь хранила прохладу рюмки с охлажденным вином, а в умело наманикюренных ногтях, покрытых светлым блестящим лаком, казалось, отражался весь мир. Колец она не носила.
Тягостной оказалась встреча наших рук. (Я грызу ногти и вдобавок за работой в лаборатории не ношу защитных перчаток.)
— Меня зовут Маттиас Месан, — сказал я и отдернул руку.
— Не надо имен, — сказала девушка из Брно и встала.
В пути разговор наш увял. Девушка шла, высоко подняв голову и выпрямив спину, так, словно шляпа была для нее тяжким грузом. Стук ее высоких стальных шпилек по каменным плитам пола завораживал мужчин. Они долго смотрели нам вслед, пока мы выбирались из этого кафе, где гости упоенно предавались беседе.
На улице девушка взяла меня под руку. Я испугался. Бумажка, обертка от мороженого, подхваченная ветром, завертелась, но вскоре улеглась на покой у обочины тротуара.
— Ветрено нынче, — сказал я, чтобы хоть что-то сказать.
— Ничего, шляпа не свалится, — сказала девушка.
— Что будем делать?
— Так ты же, кажется, путешественник-первооткрыватель? Любишь открывать людские души?
— Да, верно.
— Что ж, пошли открывать.
Мы пересекли площадь Гете и перешли на ту сторону, где Посейдон козырял своим естеством.