Рука спутницы покоилась на моей ладони. Золотистая кожа ее касалась моей. Кто она? Надежда моя? Беглое приключение?
Нет, ни в коем случае.
Она рядом, но держит меня на расстоянии. И мысли ее принадлежат ей одной, и она не спешит ими поделиться. Она просто шагает рядом, не раскрывая рта, без улыбки. И кажется, эта тишина засасывает меня, и хочется ее взорвать, но я не нахожу нужных слов.
Дорога Счастья… Мы шли по пешеходной дорожке между Художественным музеем и прудом. Вдоль кованой ограды, окаймляющей Новое Начальное Училище для девочек. Мне довелось однажды здесь побывать на школьном вечере танцев. Я видел, что я там лишний, и стоял в углу, не танцуя, и влюбился в девочку, которую звали Барбарой. А та даже не заметила этого.
Девушка из Брно и я… мы шли, повитые обоюдным молчанием, а вязы мешали солнце с тенью и зелеными руками своими окропляли нас россыпью бликов.
В память вдруг вторгся шестьдесят второй год. Была весна, конец апреля или, может, начало мая.
"I wish I could shimmy like my sister Kate".
"Хотел бы я плясать шимми, как сестренка Кэт".
Шимми — это танец такой, тело танцующего при этом дрожит и трясется.
Музыка лилась из раскрытых окон гимнастического зала, джазисты из группы "Ориджинэл Ландала Ред Хот Стамперс" яростно карабкались по ступенькам диксилендского нотного стана. В ту пору я бредил джазом, а на рок-н-ролл плевал совершенно.
"She shimmy like a jelly on the plate".
"Она пляшет и трясется, как желе".
Тот же асфальт, та же Дорога Счастья, но со мной другая… Отец ее заседал в городском суде не как-нибудь, а в звании стадсассессора — шесть раз повторяется в титуле буква "с", так-то вот! А моя мать служила в школе уборщицей, отец был портовый грузчик (ни одной буквы "с" в слове "грузчик"). Оттого-то я не мог надеяться, что когда-нибудь поведу ее к алтарю. Звали ее Евой, было на ней темно-синее платье, в белую крапинку, с белым поясом, и самые что ни на есть нарядные туфли с бантиком и на высокой шпильке. И точно так же замирало у нас сердце. Женщина — и мужчина.
В ту пору за такими словами, как "лето", "жизнь", "будущее", "любовь", — стояли понятия незамутненные, которым можно было доверять.
А во что нынче верить нам, девушке из Чехии и мне? Мы — дети Европы, миг нынешний и есть вся наша жизнь. Мы — потомки рухнувших теорий, ядерной угрозы, расправы с окружающей средой — два скороварящихся, быстрорастворимых человечка, угодивших в эру коротких мгновений, два живых существа с извечной жаждой любви в каждой клетке. У нас нет ничего впереди, даже слова "потом" для нас нет…
Вдруг на меня снова накатил страх, и мне страстно захотелось перешагнуть бездну молчания, пролегшую между нами. Прижаться горячим лбом к плечу девушки. Положить голову к ней на грудь. А может, я просто истосковался по близости с живым человеком, способным унять мою душевную тревогу и прогнать грусть?
— Куда мы идем? — спросил я.
Она пожала плечами.
— Впрочем, мне все равно. Я готов пойти с тобой куда угодно и делать все, что ты пожелаешь, — добавил я…
Девушка остановилась, нахмурила лоб. Уставившись взглядом в асфальт, принялась сжимать и разжимать пальцы рук. Выпятила губы. Потом вдруг взглянула на меня так, словно только что обнаружила мое присутствие. Глаза ее смотрели настороженно, и казалось, за светлой печалью их таится тоска, чувство безмерного одиночества.
Длинные лучи солнца проникали сквозь ветки вязов, играли на ее серьгах. Засверкал серебряный узор.
В приглушенном отсвете солнца резко проступили тени на лице моей спутницы. В бездне молчания, разделявшей нас, тлели немые вопросы, неслышно, но при том явственно ощутимо. Мне захотелось глубоко вздохнуть, и я попытался наполнить воздухом грудь. Но, казалось, невидимый кожаный ремень втихую безжалостно стиснул грудную клетку. Я был прозрачен, наг, у всех на виду, а где-то в дальней дали звенели, во спасение души, церковные колокола.
— Ты правда сделаешь все, что я попрошу? — спросила она, цепко удерживая своим взглядом мой взгляд. От ее серьезного тона мне стало не по себе. Я кивнул.
— В таком случае — возьми меня замуж, — сказала она.
Я фыркнул. Почесал затылок. Растянул губы в улыбке. Почесал затылок с другой стороны. Зашевелил губами, но они меня не слушались и язык словно примерз к небу. Я должен был… я хотел сказать что-нибудь…
— А ты мастерица шутки шутить, — сказал я.
— Вовсе и нет, а уж сейчас я нисколько не шучу, — отвечала она.
— Неужто ты всерьез собралась выйти за парня, с которым знакома всего полчаса?
— Если ты осуждаешь такое, это еще не значит, что все жители мира с тобой согласны.