— Счастье еще, что не перевелись такие мужчины, как ты, — сказала она.
— В чем счастье-то? — удивленно спросил я.
— В том, что ты проспал ночь рядом и не тронул меня.
— Мы же совсем не знаем друг друга, — сказал я, хоть мне уже и казалось, что мы знакомы давным-давно. — Но ведь и ты тоже до меня не дотронулась, — добавил я с улыбкой.
— Тут разница есть, вдобавок из нас двоих ты первопроходец, — рассмеялась она. — А чем угостить тебя на завтрак? Фирма может предложить сыр и ветчину, яйца, дыню, кофе, чай и сок.
— Спасибо! Чашку кофе и бутерброд — этого мне вполне хватит.
— Воскресный завтрак — случай особый. Когда мы с тобой сядем завтракать, я так хотела бы, чтобы на столе, в вазе, расцвело лето. Пойдем на лужайку, нарвем цветов, хорошо? — с волнением в голосе попросила она.
— Хорошо. При одном условии.
— Какое еще условие?
— Что ты наденешь шляпу, когда мы выйдем на луг!
— А ты зато пообещай, что мы пойдем босиком!
— Клянусь! — сказал я. И мы ударили по рукам, скрепив этим наш уговор.
Второпях она надела шляпу набекрень. И теперь, когда мы босиком выбежали на лужайку, моя девушка смахивала на пирата.
Все вокруг дышало легкостью и весельем.
Казалось, я стал вполовину легче; весь мир, отражаясь в каплях дождя, сверкал и переливался в траве и распластывался у нас под ногами. Солнце теперь стояло уже высоко. Шмели и пчелы в любовной игре перелетали с цветка на цветок.
Радость пронизывала все вокруг, к ясному свежевымытому небу возносились рулады птичьего пения.
Ветер еще дремал, притаившись в кронах хвойных деревьев, он отдыхал, выжидая свой час, словно и он понимал, что воскресное утро — утро сна. Воздух был насыщен озоном, и девушка, так и не открывшая мне свое имя, хоть и проспала всю ночь на моем плече, порхала над лужайкой, будто эльф из какой-нибудь сказки, обворожительно-прелестная. Залетная бабочка из Средней Европы, чужеземная гостья шведского лета.
И тут, на середине лужайки, я понял то, в чем никогда прежде не желал признаваться: всегда и везде меня привлекало только несбыточное. Истина эта обожгла меня болью. Этакий царь Мидас от жизни сердца, я всегда пытался обратить в любовь невозможное.
Может, доселе любовь слишком легко давалась мне в руки? Может, поэтому во всех моих связях с женщинами одиночество всегда ступало за мной по пятам?
Девушка закрыла глаза, вдыхая запахи цветов, которые держала в руке. Свет. Прекрасный луг. Тишина. Пленительная, бесконечно хрупкая, стояла девушка в гуще полевых цветов раннего лета. Ева в раю, еще не вкусившая плодов с древа познания.
— Не срывай люпины, они так быстро погибают в комнатах. Маргаритки, лютики и васильки живут много дольше, — сказала она, когда я протянул ей бело-розовый волчий боб.
— Я не очень-то разбираюсь в цветах, — виновато проговорил я.
— И я тоже не очень-то.
Мы стояли рядом. Лицом к лицу. От пучка цветов у нее в руке повеяло слабым ароматом ромашки. Мы глядели друг другу не в глаза — прямо в душу. Красноречивая тишина. Против воли наши губы встретились. Дрожащие мягкие губы. Она всем телом прижалась ко мне, и ее безграничная нежность накрыла меня, словно волной. Крепче, крепче, еще. Забыв обо всем на свете, мы обменялись тайной; застыв в робком объятии, мы со страстью утоляли свою тоску. Мы вздрагивали, как дети, — тело к телу, страх к страху. Ее ногти вонзились мне в затылок.
И вдруг все кончилось. В смущении, задыхаясь, отпрянули мы друг от друга и кинулись подбирать цветы, выпавшие у нее из рук. Мы не глядели друг на друга. Молчали. Саднила царапина на затылке — след ее ногтей. У меня взмокла спина. Бешено колотилось сердце. Я пытался взять ее руку в свою, но она отдернула ее с застенчивой улыбкой.
Мы шли по лужайке, будто в облаке неги, распирающей все наше существо; серебряная трава вокруг клонилась под порывами первого утреннего ветерка. У входа в дом, где жила моя девушка, дети играли со своими родителями в разные игры. Желтый мяч перелетал от одного игрока к другому.
Навстречу нам шли двое мужчин средних лет, в спортивных костюмах. Они шагали сквозь море васильков, и стебли цветков обвивались вокруг их ног, словно стремясь их остановить. Они смеялись: что-то сильно развеселило их. И правда — стоял прекрасный день, сотворенный для счастья.
— В первый раз я нынче позавтракаю не одна, — сказала моя спутница, — в первый раз с тех пор, как развелась с мужем.