20
Как мало знаете о своих бедах вы, не признающие в смерти лучшего изобретения природы и не ожидающие ее! Оберегая ли счастье и отгоняя несчастье, уничтожая ли утомление жизнью и истощение старика, унося находящегося во цвете сил юношу, от которого ждут самого лучшего, или ребенка, остановившегося у порога более сурового возраста, — смерть для всех является концом, для многих помощью, а для некоторых — предметом желаний, и никто не обязан ей более, чем тот, к кому она пришла прежде, чем он ее позвал. Она, помимо желания властелина, уничтожает рабство, она освобождает заключенного от цепей и выводит его из тюрьмы, тогда как выход был запрещен необузданной силой владыки. Она показывает изгнанникам, постоянно обращающим сердца и очи в сторону родины, что им совершенно безразлично, под какою землей они будут лежать. Она равняет всех и во всем, когда судьба неравномерно распределяет общие блага и из рожденных с одинаковыми правами одаряет одних в ущерб другим; она — то, что никогда не действует по произволу другого, то, перед чем никто не чувствует своего унижения, то, от чего никто не может уйти, то, Марция, к чему стремился твой отец. Благодаря ей, говорю я, нет наказания в том, что человек родился: она помогает мне не падать под угрозами бед и сохранять свой дух невредимым и способным к самоконтролю: ведь всегда есть к кому обратиться за помощью. Здесь я нахожу кресты и виселицы, устроенные у всех различно: одни вешают людей вниз головой, другие сажают на кол, вгоняя его в срамные места, третьи на дыбе растягивают руки. Я вижу применяемый в пытках клин, я вижу удары бичей, вижу особые машины для каждого органа и сустава. Но здесь вижу и смерть. Здесь кровожадные враги, надменные граждане. Но тут же я вижу и смерть. Не трудно служить там, где можно одним шагом достигнуть свободы, лишь только нам надоест властелин. Жизнь, ты мила мне за благодеяние смерти!
Подумай, как много хорошего в своевременной смерти, скольким людям пришлось плохо потому, что они жили слишком долго. Если бы болезнь в Неаполе унесла Гнея Помпея, бывшего в это время украшением и опорой государства, он, несомненно, умер бы как первый человек в Римской империи. А прибавка немногих лет свергла его с высоты. Он увидел изрубленные на его глазах легионы, и печальным остатком армии, в которой первую линию составлял сенат, стал он сам — переживший свое войско военачальник. Он увидел египетского палача и подставил свое тело, неприкосновенное для победителей, под меч охранника. Но если бы он и остался нетронутым, спасение лишь опечалило бы его. Ибо что могло быть позорнее того, что Помпей живет по милости царя? Если бы Марк Цицерон погиб в то время, когда против него, как и против отечества, был направлен меч Катилины, освободив республику, он умер бы как ее спаситель. Если бы он последовал за похоронами своей дочери, то и тогда умер бы как счастливый человек. Он не увидел бы мечей, занесенных над головами сограждан, или того, как имущество убитых делят между собой их убийцы, так что тем приходится еще и оплачивать собственную смерть; не увидел бы пошедшей с торгов консульской добычи и публичной отдачи на откуп убийств, войн, разбоев, толпы Каталин. Разве не было бы лучше для Марка Катона, если бы по пути с Кипра, где он получил в свое распоряжение царское наследство, море поглотило его, а вместе с ним и все деньги, которые он вез, чтобы оплачивать гражданскую войну? По крайней мере, он унес бы с собой вот что: на глазах у Катона никто не дерзнет на бесчестный поступок. А прибавка немногих лет заставила этого рожденного не только для личной, но и для общественной свободы человека бежать от Цезаря и последовать за Помпеем.