Божественный Август, которому боги дали больше, чем кому-либо, постоянно молил о покое для себя и стремился к освобождению от государственных дел; любая его речь всегда возвращалась к тому, что он льстит себя надеждой на досуг; это хотя и обманчивое, но сладкое утешение, что когда-нибудь он будет жить только для себя, все-таки служило ему отрадой в тяжелых трудах. В одном отправленном в сенат письме, в котором он обещал, что его отставка будет сочетаться с достоинством и не окажется в противоречии с прежней славой, я обнаружил следующие слова: «И это может быть осуществлено с бо́льшим блеском, чем обещано. Однако желание достичь долгожданного для меня времени так меня увлекало, что, поскольку радость от достижения желаемого до сих пор медлит, я получаю некое удовольствие от сладости самих слов». Настолько важным представлялся ему досуг, что он предвкушал его заранее, в мыслях, не имея возможности осуществить на деле. Он, который видел, что все зависит от него, он, который определял судьбу людей и народов, с величайшим счастьем думал о том дне, когда сложит с себя высокие полномочия.
Он знал по опыту, сколько пота требуют те блага, которые сияют во всех землях, сколько скрытых забот они таят. Вынужденный бороться оружием сначала с гражданами, затем с товарищами по должности и, наконец, со своими родственниками, он пролил кровь на море и суше. Пройдя с боями Македонию, Сицилию, Египет, Сирию, Азию и почти все прибрежные области, он направил утомленные убийством римлян войска на войну с внешним врагом. В то время как он усмирял альпийские племена и укрощал врагов, угрожавших спокойствию империи, в то время как он отодвигал границы за Рейн, и за Евфрат, и за Дунай, в самой столице уже точили на него кинжалы Мурена, Цепион, Лепид, Эгнаций и другие. Он еще не избежал их козней, а его, уже находящегося в преклонном возрасте, начали пугать своим поведением дочь и многочисленные юноши из знатных семей, связанные, словно присягой, прелюбодеяниями, и более того — вновь надо было опасаться женщины, вступившей в связь с Антонием. Эти нарывы он срезал вместе с самими членами: появлялись другие; словно тело, больное от избытка крови, постоянно разрывалось в каком-нибудь месте. Поэтому он желал покоя для себя, ожиданием его и размышлениями о нем скрашивал свои тяжкие труды; это было желание человека, который имел власть исполнять желания других.
5
Марк Цицерон, вращавшийся среди Каталин и Клодиев, а также Помпеев и Крассов, явных недругов и сомнительных друзей, когда, подвергаясь опасности, пытался спасти республику, и в конце концов порвавший со всеми, ни в счастье не был спокоен, ни в несчастье — терпелив. Сколько раз он проклинал свое достопамятное консульство, которое он неумеренно, хотя и не без основания, превозносил! Какие жалобные слова он исторгает в одном из писем к Аттику, когда уже был побежден Помпей-отец, а сын в Испании пытался восстановить разгромленные силы! «Ты спрашиваешь, — пишет он, — что я здесь делаю? Я остаюсь в своем Тускуланском поместье, лишь наполовину свободный». Тут же он прибавляет слова, в которых и прошедшую жизнь оплакивает, и на настоящее жалуется, и на будущее не надеется. «Лишь наполовину свободным» назвал себя Цицерон. Но клянусь Геркулесом, никогда мудрец не опустится до столь унизительного прозвища; он никогда не будет свободным наполовину, но, ничем не связанный, независимый и возвышающийся над остальными, всегда будет обладать абсолютно полной свободой. В самом деле, что может быть выше того, кто возвышается над судьбой?
6
Ливий Друз, человек энергичный и пылкий, когда он предложил новые законы и натворил таких же бед, что и Гракхи, оказавшись в окружении огромного количества пришедших со всей Италии людей и не представляя, как будут развиваться события, которые ему не следовало провоцировать, но уже не имея возможности оставить начатое, проклинал беспокойную с самого начала жизнь и, как говорят, произнес, что даже в детстве ему не выпало на долю вкусить досуга. Ведь еще несовершеннолетним и в детской одежде он осмелился выступать перед судьями в защиту обвиняемых и проявлять свое влияние на форуме, притом столь успешно, что некоторые решения, как известно, навязал именно он. Куда только не устремлялось его раннее честолюбие! Должно быть, ты знаешь, что преждевременная смелость этого человека обернулась чудовищным бедствием как для самого честолюбца, так и для государства. Он, сызмальства ставший виновником скандалов и бременем для форума, стало быть, поздно жаловался, что ему не выпало на долю ни одного свободного дня. Остается спорным, сам ли он наложил на себя руки. Ибо он упал неожиданно, с раной в паху. Если кто-то и сомневается в том, что его смерть была добровольной, никто — в том, что она была своевременной. Излишне упоминать еще и о тех, кто, хотя и казался современникам сверх меры счастливым, сам честно свидетельствует против себя, ненавидя все, что он сделал в жизни. Но этими жалобами они не переделали ни других, ни самих себя, потому что, высказав все, что наболело, они возвращаются к своим прежним привычкам.