«Что же ты медлишь? — говорит он. — Что ты мешкаешь? Если ты бездействуешь, время убегает». Однако оно будет убегать и когда ты будешь занят делами, поэтому скорости, с которой летит время, надо противопоставить стремительность, с которой ты должен им пользоваться. Подобно тому как нужно быстро черпать воду из бегущего дождевого потока, поскольку он не всегда будет течь. Вот почему поэт, чтобы ярче осудить бесконечное мешканье, говорит не «самый лучший возраст», а — «самый лучший день». Как? Ты беспечно и, несмотря на столь стремительный бег времени, спокойно раскладываешь перед собой, подобно тому как это нравится делать скупому, месяцы, годы и десятилетия? О дне говорит с тобой поэт, и именно о сегодняшнем дне, убегающем.
Неужели у тебя еще есть сомнение в том, что для несчастных, иначе говоря, обремененных делами смертных раньше всех убегают самые лучшие дни? Все еще детскими остаются души этих людей, когда их застигает старость, к которой они приходят неподготовленными и беззащитными, ведь они ни о чем заранее не позаботились: они входят в старость внезапно, неожиданно для себя, а то, что она с каждым днем к ним приближалась, не замечали. Подобно тому как беседа, чтение или напряженное размышление делают незаметным для путешественников путь и они осознают его не раньше, чем достигают места назначения, так и этот беспрерывный, стремительный путь жизни, совершаемый нами, бодрствуем ли мы или спим, с одинаковой скоростью, занятые люди замечают лишь в конце.
10
То, что я изложил, я хотел бы разделить на отдельные пункты и доказательства, таковых у меня найдется много, с их помощью я докажу, что самая короткая жизнь — у людей, обремененных делами. Фабиан, не из нынешних кабинетных философов, а из числа истинных философов старого закала, постоянно говорил: против страстей надо применять силу, а не остроумие; их следует обращать в бегство не пустячными уколами, а мощными ударами. Он не одобрял умствований, считая что страсти нужно уничтожать, а не пощипывать. Но чтобы люди осознали свое заблуждение, их следует учить, а не только оплакивать, как погибших.
Время жизни делится на прошлое, настоящее и будущее. Время, в котором мы живем сейчас, коротко; в котором будем жить — сомнительно; в котором уже жили — сомнению не подлежит. По отношению к последнему судьба теряет свои права; оно не может быть ей подвластно вновь. Этот отрезок жизни для занятых людей потерян, ведь у них нет свободного времени, чтобы вспоминать прошлое, а если есть, то воспоминание о нем вызывает у них досаду и потому неприятно. Итак, они неохотно возвращаются к скверно прожитому периоду свой жизни и не рискуют касаться времени, ошибки которого еще как-то забывались в радостях повседневности, но при любом воспоминании обнаруживаются со всей очевидностью. Лишь тот охотно возвращается к своему прошлому, кто все свои поступки подвергает собственной цензуре, которая никогда не допускает ошибки; своих воспоминаний следует бояться тому, кто многого домогался из тщеславия и многое презирал из высокомерия, добивался силой и выманивал хитростью, алчно присваивал и расточительно проматывал. И все-таки это — священная и посвященная часть нашего времени, она не подвластна случайностям и находится за пределами царства судьбы; ни нужда, ни страх, ни болезни уже не беспокоят; ни изменить, ни изъять уже ничего нельзя; владение прошлым незыблемо и не требует забот. Лишь отдельные дни, да и те на короткий срок, имеются в настоящем, но дни прошлого все предстанут перед вами по первому вашему требованию; каждый может их подвергнуть своему суду так долго, как это ему заблагорассудится; но у людей, обремененных делами, времени на это нет.
Спокойный и не отягощенный заботами человек способен мысленно охватить всю свою жизнь; люди занятые словно находятся под ярмом: не могут отклоняться в сторону и оглядываться. Поэтому их жизнь уходит в пустоту. Сколько бы ты не лил жидкости, это не имеет значения, если у сосуда нет дна, которое удерживало бы налитое и не давало бы ему вытечь, точно так же не важно, сколько отпущено времени, если ему негде задержаться, потому что оно протекает сквозь души, которые у этих людей как треснутые и продырявленные сосуды.
Настоящее очень коротко, так коротко, что иным кажется, что его вовсе не существует, потому что оно всегда в движении, течет и быстро проносится; кончается, прежде чем наступает, и допускает остановку не больше, чем вселенная или небесные тела, которые в своем непрерывном движении никогда не остаются в том же самом месте. Для занятых людей имеет значение только настоящее, которое столь коротко, что не может быть осмысленно; так же и это время ускользает от людей, которые разбрасываются на многие дела.