12
«Так что же? Разве цари не казнят?» Да — как того требуют интересы общества. Узурпатору свирепость по душе. Тиран отличен от монарха делами, не именем. Ведь и Дионисия Старшего можно с полным правом поставить над многими царями, и Луция Суллу, чьи убийства остановило отсутствие врагов, ничто не мешает именовать тираном. Пусть он сложил с себя власть диктатора и снова облекся в тогу гражданина, но какой тиран и когда пил человеческую кровь так жадно, как он, приказавший перерезать одновременно семь тысяч римских граждан? В тот день он проводил заседание сената у храма Беллоны, рядом с местом, где происходила резня, и, когда до их слуха донеслись вопли тысяч поражаемых мечом людей и все ужаснулись, он проговорил: «Давайте займемся делами, отцы сенаторы; это казнят по моему приказу нескольких смутьянов». И он не лукавил: для Суллы это была горстка людей. Впрочем, Суллы коснемся после, в вопросе о том, каким должна быть степень нашего гнева по отношению к врагам, которые некогда были согражданами и в разряд врагов перешли, отъединившись от общего тела. Теперь продолжу о разительном отличии тирана от царя, состоящем именно в мягкосердечии: оружием оба равно крепки, но одному оно нужно для упрочения мира, а другому — затем, чтобы, усиливая страх, сдержать растущую ненависть. Тиран не может без внутренней тревоги видеть меч даже в тех руках, которым себя вверяет. Думая противодействовать, способствует: его ненавидят, поскольку боятся, а он, поскольку ненавидят, хочет, чтобы боялись, и думает об этой треклятой, многих низвергшей строчке: «Пускай ненавидят, лишь бы боялись», не подозревая, каким исступлением может пролиться ненависть. В самом деле, страх соразмерный сдерживает человека, но неизбывный, острый, представляющий себе запредельные вещи страх только подстегивает дерзкое безрассудство, толкает на любые поступки. Так диких зверей останавливает натянутая веревка с перьями, но если всадник начнет поражать их стрелами сзади, то рискнут повернуться и понестись на того, от кого убегали, и затопчут загонщика. Готовая на все отвага вызывается крайней нуждой. Страх должен оставлять место безопасности, обещая больше надежды и гораздо меньше бед. Если же человек никак себя не проявляет, а ему все равно угрожают, он будет готов подвергнуться опасностям, мало дорожа своей жизнью.
13
У царствующего мирно и спокойно помощники преданные, поскольку помощь их нужна для общего благополучия; воин гордится собой, видя что служит безопасности народа, и легко терпит любой труд, как если бы охранял собственного отца. А тому другому, жуткому и кровавому, даже собственная охрана служит неохотно. Никто не может располагать проворными, верными прислужниками, если использует их как машину для пыток и умерщвлений, бросает им, как зверям, людей на съедение. Положение его более бедственно и беспокойно, чем у всех им приговоренных. Ибо он боится мести людей и богов, свидетелей его злодейств, причем зашел так далеко, что стать другим уже не дано. Тем-то, помимо прочего, и плоха свирепость: она требует постоянства. Надзор над преступностью поручен преступлению; и пути назад нет. Что может быть злополучнее человека, которому неизбежно приходится быть дурным? Несчастный поистине достоин жалости. Правда, кроме него самого, жалеть его некому. Ведь грешно сострадать тому, кто употребил власть для убийств и грабежа, кому все везде подозрительно, кто даже в своем доме, прибегая к защите оружия, оружия боится и не верит ни дружеской преданности, ни почтительности детей. Когда он видит, что́ успел содеять и что́ еще предстоит, когда заглядывает в свою переполненную зверствами совесть, то часто боится смерти, но еще чаще хочет умереть, ибо самому себе ненавистен больше, чем своим рабам. Наоборот, пекущийся обо всем по мере сил и необходимости питает своей заботой даже самую малую часть государства, как часть своего тела. Он склонен к мягким мерам, выказывает крайнее нежелание прибегать к болезненным средствам, пусть даже без них нельзя обойтись. В его душе нет враждебности, ничего дикого. Его власть употреблена на благотворные, спасительные меры. Он стремится сделать ее угодной гражданам и вполне доволен собой, если сможет приобщить народ своему положению. Он говорит без высокомерия, доступен для бесед и просьб, на его лице — чем особенно располагает к себе массы народа — всегда любезность. Справедливым стремлениям потворствует, несправедливые останавливает без суровости. Такого вся страна любит, оберегает, чтит. О нем говорят между собой то же, что и при всех; при нем хотят растить сыновей, и наложенная печальным состоянием общества печать бесплодия снимается: все вправе надеяться на благодарность детей, увидевших счастливый век. Подобного правителя охраняют его благодеяния; оружие нужно ему разве что для украшения.