17
Но может быть, кто-нибудь из тех, которые любят вместе облаивать философию, по своему обыкновению, скажет мне. «Почему же у тебя больше мужества на словах, чем на деле? Почему ты понижаешь тон перед высшими, считаешь деньги необходимой для себя принадлежностью, принимаешь к сердцу материальные потери, проливаешь слезы при известии о смерти жены или друга, дорожишь своим добрым именем и огорчаешься злостными пересудами? Почему твое имение оборудовано старательнее, чем это вызывается естественной потребностью? Почему твой обед не соответствует провозглашаемым тобою правилам? Почему у тебя слишком изящная утварь? Почему у тебя подается вино, которому больше лет, чем тебе самому? К чему эта распланировка усадеб? Почему ты приказываешь сажать деревья, которые ничего не могут дать, кроме тени? Почему твоя жена носит серьги, представляющие состояние богатой семьи? Почему на твоих проворных слугах дорогие одежды? Почему прислуживать у тебя — особое искусство? Почему серебро не ставят у тебя просто, как угодно, а размещают затейливо? Почему имеется у тебя специалист по части разрезывания живности?»
Если хочешь, прибавь к этому следующее: «Почему у тебя есть заморские владения? Почему их так много, что ты даже не знаешь об их существовании? Почему — на позор себе — ты настолько равнодушен к домашним делам, что знаешь лишь немногих своих рабов, или настолько предан роскоши, что всех их память не способна вместить?» Впоследствии я подкреплю высказанные по моему адресу обвинения и сделаю себе больше упреков, чем ты предполагаешь. Теперь же отвечу тебе так: «Я не мудрец и — я даже готов своим признанием дать новую пищу твоему недоброжелательству — никогда им не буду, поэтому я и не ставлю себе целью достигнуть полного совершенства, а хочу только быть лучше дурных людей. Я удовлетворяюсь тем, что ежедневно освобождаюсь от какого-нибудь порока и укоряю себя за свои ошибки. Я не достиг здравомыслия и даже не достигну его; я приготовляю скорее облегчительные к средства, чем настоящие лекарства против своей подагры, довольствуясь тем, что приступы ее бывают реже и оказываются менее мучительными. Но, несмотря на слабость моих ног, в сравнении с вами я все-таки скороход». Я говорю это не в свое оправдание, так как сам увяз в бездне всяких пороков, а в защиту человека, достигшего некоторого успеха.
18
«Ты говоришь одно, — замечает мой противник, — а в жизни делаешь другое». Да ведь в этом, зловредные вы люди, заклятые враги лучших, упрекали и Платона, упрекали Эпикура, упрекали Зенона! Все они рассуждали не о своей личной жизни, а о том, как вообще следует жить. О добродетели, а не о себе веду я речь, и, восставая против пороков, я имею в виду прежде всего свои собственные. При первой же возможности я буду жить так, как повелевает долг. Ваше насквозь пропитанное желчью недоброжелательство не заглушит во мне влечения к нравственному совершенству; ваша ядовитая слюна, которой вы обрызгиваете остальных и отравляете себя, не помешает мне беззаветно прославлять жизнь, не ту, какую я веду, а ту, какую, по моему убеждению, должно вести, не помешает мне почитать добродетель и стремиться к ней, хотя я далек от нее и подвигаюсь вперед медленно. Неужели же мне и самом деле ожидать уважения к чему-либо со стороны зложелательных лиц, не пощадивших даже Рутилия и Катона?
Да и можно ли принимать к сердцу то, что тебя сочтут слишком большим богачом те, в чьих глазах киник Деметрий недостаточно беден? Непреклонный человек, который борется со всеми природными желаниями и стал тем беднее остальных киников, что отрекся не только от всякой собственности, но и от самых желаний, для них недостаточно нищ. Так что, по-вашему, он проповедует — добродетель или нищету?