А еще на мне нет колготок, и тугая юбка задралась до середины бедра.
Кирсанов и его братья скалятся, мечтая протащить меня через унижения.
― Ты поплатишься, ― шепчет Рома и вдруг рывком склоняется ближе, оттягивая мою нижнюю губу.
Я ругаюсь и плююсь в него.
Он смеется.
― Тебе конец, дорогая.
― Отвали! ― я отпихиваю его и пячусь назад. Поднимаюсь с пола и чуть ли не бегу к выходу.
Тянусь к дверной ручке, игнорируя стремительно приближающиеся шаги.
— О, Клякса, мы не закончили, — Рома со свистом шипит мне в ухо и накрывает мою ладонь своей, препятствуя открытию двери.
Грязный ход — напомнить мое дурацкое школьное прозвище. Когда-то я была дурнушкой, пусть и безбожно богатой. Как-то на дополнительном уроке рисования одноклассница по неосторожности брызнула на меня черной краской, испачкав белоснежную блузку. Не помню, кому из двух Кирсановых — Макару или Роме, — так же присутствовавших в классе, пришло в голову обозвать меня Кляксой. Кличка прицепилась, и на протяжении года ученики заменяли мое имя дебильным прозвищем.
Своим телом Рома прислоняет меня к массивному полотну матового металла, упирается мысками ботинок в мои шпильки. Я судорожно вдыхаю, непроизвольно концентрируя внимание на трении наших пикантных частей тел. Нахал беззастенчиво жмется паховой областью к моим ягодицам.
— Где твои манеры, плебей? — я упираюсь руками в дверь и толкаюсь в мужчину. — Я подам на тебя в суд за домогательства.
— Рискни, — дерзит и ухмыляется, теснее сдавливая в капкане. — Ты связана по рукам и ногам. Жаль, что не буквально. Без денег, без отцовской поддержки... Кому ты сдалась, дрянь?
За дрянь он ответит.
Я сгибаю правую ногу, вслепую нацеливаясь каблуком на лодыжку или ступню Кирсанова. Напрягаю мышцы, но неожиданно чужая ладонь ложится на заднюю часть колена, удерживая мою конечность в одном положении. Прикосновение откровенно бесцеремонное, от которого у меня на секунду целиком пропадает словарный запас. Остается лишь способность беспомощно хватать ртом воздух, смыкая и размыкая губы.
— Прекрати рыпаться для своего же блага, — произносит непринужденно, как будто ему не требуется никаких усилий, чтобы выдерживать мое рьяное сопротивление.
Только на первый взгляд внешние изменения в Кирсановых произвели благоприятный, даже поразительный эффект. От мальчишеских черт лиц не осталось и следа. Однако с мужественностью к ним пришло нечто иное. Мощь, не столь физическая, как авторитетная. Резкость в тоне, которой на уровне инстинктов хочется подчиниться.
Даже моя поистине сверхъестественная твердолобость дает трещину после каких-то нескольких слов, сказанных им. Тает потребность сопротивляться, и мышцы расслабляются, в то время как разум мечется в огне от непредвиденной физической реакции.
И, как бы противно ни было признавать, но Рома прав.
С исчезновением отцовской поддержки мое влияние автоматически снижается. Я долгое время полагалась на родительскую опору и защиту. Лишившись всех этих привилегий, мне придется изворачиваться и проявлять лояльность, чтобы не накликать на себя проблемы.
Пусть даже придется на время прогнуться перед чертовыми Кирсановыми.
Я дала себе обещание — вытерпеть унизительный поступок отца.
Я непременно выйду из бедственного положения победительницей.
— Успокоилась? — насмешливо интересуется блондин.
— Да, — рявкаю я.
— Хорошая девочка, — мерзавец гладит меня по прическе и отстраняется. — Такая Дана мне по душе.
Я разворачиваюсь к нему с ангельской улыбкой, за которой прячу львиный оскал.
«Недолго радоваться придется» — льстиво гляжу на его тщеславную физиономию.
Я возвращаюсь к стулу, расположенному напротив стола с именной табличкой «Роман Орланович Кирсанов»; по бокам с краев сидят Макар и Феликс.
Ныне брутальный бородач с выглядывающими из-под рукавов пиджака татуировками, который до одиннадцати лет промышлял поеданием козявок, широко улыбается, изучая меня. Смотрит через узкие щелочки полуопущенных век, мол: «Как тебе такое, сучка? Мы тебя приструнили!».