Итак, я мчался в редакцию для встречи с моим Покровителем и одновременно мастером по выявлению тайного подтекста. Интересно, как он найдет коварный подтекст в рассказе, где его нет, и никто лучше меня об этом не знает. Элегантный, вялый удав в больших роговых очках сидел за своим столом.
- Ничего рассказ, - сдержанно похвалил он меня, здороваясь, - хотя после провокации с "Метрополем" можно было дать рассказ поидейней.
- Какой мог, - сказал я не без ехидства, уже зная, что редактор решительно настроен печатать его.
- Ваш герой, конечно, белогвардейского происхождения, - точно проткнул он меня идеологическим копьем в ответ на мое ехидство. И одновременно как мой Покровитель ткнул пальцем на телефон - в том смысле, чтобы я с ним не соглашался и впредь говорил взвешенные вещи.
Это был странный телефон. Во время нашей беседы он то и дело подзвякивал, призвякивал, и каждый раз это что-то означало.
Мой Покровитель правильно угадал, что мой герой белогвардейского происхождения, но именно в этом рассказе ничего не говорилось об этом. Об этом у меня - в других главах. "Откуда это ему известно?" - изумился я, но промолчал.
- Шефу рассказ понравился, - добавил он. - Но шеф, конечно, бегло просмотрел его. Два-три места надо исправить.
- Какие? - внутренне холодея, спросил я, хотя до этого был уверен, что таких мест нет. Но ведь сумел же он догадаться, что мой герой белогвардейского происхождения.
- Вот вы пишете: "В тот же день пограничники пригнали лодку на причал". Учтите, что сейчас не сталинские времена. Пограничники совсем другие...
Удивительно, как в нем сочетались проницательность и глупость. И вдруг мелькнуло в голове: дети управляют страной! Знаменитый ленинский детский смех. Сейчас они впали в маразм, но продолжают играть в детскую игру "казаки-разбойники".
Мой Покровитель глядел мне в глаза, уверенный в том, что я что-то непристойное подразумевал, когда писал о пограничниках. Сам он эту непристойность выявить не смог и взглядом просил меня довериться ему. Но доверять было нечего.
- А что плохого сделали пограничники в моем рассказе?
- В том-то и дело, что ничего плохого не сделали. Хулиганы переворачивают лодку, пограничники, найдя ее, ставят на киль и пригоняют на причал.
- Так оно и было.
- А ты пишешь: "Пограничники пригнали лодку на причал". Ни слова благодарности. Даже какое-то тайное раздражение чувствуется: назойливые пограничники. В устах смирившегося или, скорее всего, не очень смирившегося белогвардейца - это понятно. Но ты же должен был как-то смягчить это место.
Я опять похолодел. Мой герой был действительно не очень и даже совсем не смирившимся потомком белогвардейцев. Но как он и это угадал? И при чем тут пограничники?
- Сейчас пограничники совсем другие, - повторил он. Телефон благостно звякнул.
- При Сталине твой герой костей бы не собрал, - вразумительно втолковывал он мне. - Опрокинутая лодка плавает в море. Может, кого-то убили, может, шпионы перешли из нее на подводную лодку.
- Чушь! Чушь! - крикнул я, забывшись.
- Сам ты чушь несешь! - крикнул он в ответ, одновременно снова указывая на грозно молчащий телефон: мол, там не любят споров. Особенно о пограничниках.
Тупо бормоча: "Сейчас пограничники совсем другие, не такие, как при Сталине!" - он все еще ждал, что я раскрою ему свой коварный замысел против пограничников. Но не было, не было у меня такого замысла!
В конце концов он сдался и просил меня выразить пограничникам хоть какую-нибудь благодарность. Я понятия не имел, как это сделать.
- Я придумал! - вдруг вскричал он и, вытащив ручку, посмотрел на телефон. - Вот так: "К вечеру наши ребята-пограничники из ближайшей заставы пригнали лодку на причал". Фраза точно отражает близкие отношения жителей береговой линии с пограничниками.
Телефон подзвякнул.
Не спрашивая моего разрешения, он стал вписывать в рукопись свои дурацкие сантименты. Тем более дурацкие, что это был монолог моего героя, отнюдь не склонного к сантиментам.
- Нет! Нет! - закричал я и вырвал у него рукопись. Мой Покровитель даже вздрогнул.
- Как хочешь, - он скорбно поджал губы и неохотно вставил ручку в карман пиджака. - Представляю, сколько раз твой герой мечтал удрать от пограничников в Турцию.
Я должен был немедленно выразить свое несогласие, по крайней мере, телефону.
- Ни разу! - воскликнул я.
И тут кровь ударила мне в голову! Я вспомнил, что мой герой на протяжении всей повести сооружает махолет, то есть воздушный аппарат, который движется в воздухе при помощи силы ног. По его словам, он разрабатывал новый вид воздухоплавания. Там была целая философия. А что, если он и в самом деле мечтает удрать в Турцию?
Но я взял себя в руки.
- Пограничники не нуждаются в нашей благодарности, - сказал я, закругляя тему, - они делают свое дело. И вообще это не рассказ о пограничниках.
Телефон издал мирный звяк. И Альберт Александрович махнул рукой. Я понял, что пограничников мне кое-как удалось отбить. Как будто примирившись со мной, он вызвал секретаршу, и девушка принесла нам два стакана чаю с лимоном и сушками.
Альберт Александрович, не говоря ни слова, куда-то вышел.
- Хороший рассказ, - сказала девушка, поставила передо мною, как бы в награду, стакан чаю с более полноценным кружком лимона и еле слышно прошептала: - Не соглашайтесь ни с одним словом Альберта Александровича.
Она ушла, окрылив меня. А он долго после этого не приходил. Он настолько долго не приходил, что телефон стал беспокойными полузвоночками поварчивать. "Где дискуссия?" - так можно было его понять.
Я настолько был вдохновлен поддержкой секретарши, что после очередного поварчивания звонка хозяйски взял трубку и изо всех сил дунул в нее.
- Куда дуешь, мудак? - раздраженно закричала трубка. - Лучше сиди и дуй в свой чай!
Я снова похолодел, не столько от того, что трубка сама заговорила, и именно со мной, сколько от удивления, откуда она знает про чай.
Тем не менее я осторожно положил трубку и законопослушно дунул в свой чай, хотя он и так уже остыл.
Странно, что многие обижаются, когда я дую.
Один любитель оружия как-то дал мне подержать свой пистолет. Не зная, что делать с этой тяжеловатой мерзостью, я дунул в ствол, как бы шутливо изображая судью-пахана во время мафиозных разборок. Хозяин с большим раздражением вырвал у меня пистолет, который, оказывается, я унизил.
- Вот если б он в тебя дунул, ты бы знал, как надо обращаться с оружием, - сказал он.
Странное представление о равноправии... Наконец Альберт Александрович вернулся в кабинет и сел на свое место. Мы стали пить чай, закусывая сушками. Я старался не хрустеть сушками, чтобы не раздражать и без того нервный телефон. Однако телефон сумрачно молчал, очевидно выжидая, когда мы заговорим.
- Пограничники - это не главное, - произнес мой Покровитель, шумно допивая свой чай. - Я тут давал почитать рассказ нескольким сотрудникам. Сейчас я их опять обошел. Все они, не сговариваясь, решили: Виктор Максимович - это Максимов, редактор антисоветского журнала "Континент". Это надо обязательно убрать.
- Нет, - крикнул я, - мой герой - живой человек для меня. Я привык к его отчеству.
- Здесь далеко идущая символика, - сказал он, кивая на телефон. Мальчик-сирота - это Россия. Выходит, вся страна пьет, бездельничает, а в это время антисоветчик Максимов спасает мальчика-Россию в бурных волнах Мирового океана.
- Какой Мировой океан, какой мальчик-Россия! - взревел я, забыв про телефон. - Разве вы не видите, что это Черное море у берегов Гульрипша?
- Слава Богу, - сказал он громко, глядя на телефон и, скорее, обращаясь к нему, - я двадцать лет расковыриваю эти муравьиные курганы маскировки. Получается, что Максимов спасает мальчика-Россию, а Гульрипш - это для дураков. Я до сих пор говорил о Максимове. Но некоторые из прочитавших рассказ догадались, что и имя героя не случайно: Виктор. Это Виктор Некрасов. Два главных деятеля "Континента". Может ли быть такое случайно?
Клянусь, я ни того ни другого не имел в виду. И вдруг меня осенило.
- Постойте, постойте! - сказал я дрожащим от волнения голосом. - Как же Максимов может спасать мальчика-Россию, когда мальчик черноглазый? Если мальчик - символ России, он должен быть синеглазым, как у Васнецова.