Мизия смотрела на меня расширенными зрачками, словно вернулась откуда-то издалека, и я чувствовал, как приливом крови расходится по телу облегчение, так что закружилась голова и сотнями иголок закололо руку, которой я поддерживал ей голову.
Я заставил ее выпить кофе, не дожидаясь, пока он остынет, кое-как поставил ее на ноги и попытался провести ее по комнате, но она заваливалась то на одну сторону, то на другую, да и вещи на полу мешали.
— Помоги мне лечь. Мне уже хорошо. Мне бы только полежать минут пять, — сказала она.
Я помог ей лечь и подсунул под голову пару подушек, хотя на самом деле не был уверен, что это правильно, как и не был уверен, что ей уже хорошо: я склонился к самому ее лицу, не дыша и чувствуя, что сердце у меня колотится в два раза быстрее, чем обычно. Мизия скривила губы в натужной улыбке.
— Честное слово, Ливио, все в порядке. Мне уже хорошо. Посплю немного. Там маленький Ливио плачет, займешься им?
Я посмотрел несколько минут, как она спит, и пошел к маленькому Ливио.
Он сидел на полу, и по щекам у него текли слезы обиды и непонимания, а кругом валялись поломанные игрушки и клочки бумаги; он запустил в меня пластмассовым космонавтом без головы и стал кричать: «Дурак! Злой дядька! Паук! Муравьиный лев!» и другие обзывалки, которым я его научил.
Чтобы успокоить его, я прошелся по комнате, как обезьяна, я приставил к бровям ладони и показал, как смотрит филин, потом стал кричать «Охит! Оивил!» голосом дятла, и в конце концов он улыбнулся через силу.
Потом мы вместе рисовали, но я нет-нет да поднимался и шел посмотреть, как там спит его мать и дышит ли она.
13
Мизия проспала шестнадцать часов подряд, а когда проснулась, стала колоться. Оказалось, что все это тянется уже не один месяц, с того самого времени, как она вернулась к людям после долгих лет безопасной, замкнутой, душной жизни с козами. До Колумбии ей удавалось держаться в разумных пределах, но за те пять недель рухнули последние заслоны, ее выкинуло в открытое море и завертело течением. По рассказам Мизии, в местной администрации фильма были настоящие наркоторговцы, на съемочной площадке ходило столько кокаина, что через день-другой на нем сидело уже три четверти съемочной группы и актеров. Сама она стала подмешивать кокаин к героину, как научил режиссер, который тоже кололся: надо же было чем-то компенсировать усталость, скуку, бесконечное ожидание на съемочной площадке, неестественность происходящего, тоску по маленькому Ливио, свою обособленность и отвращение к собственной роли; день ото дня она все увеличивала дозу и все меньше думала о последствиях.
Когда у нее была ясная голова, она называла вещи своими именами, оперируя такими понятиями, как граммы и цены, частота приема и каналы поступления наркотиков; но в основном Мизия будто недооценивала опасность или представляла все это как свой личный вызов миру.
Я пытался уговорить ее задуматься над тем, что она саму себя разрушает, но Мизия говорила:
— Не преувеличивай.
Или:
— Лучше, что ли, когда люди каждый день глушат алкоголь литрами? И никто им слова не скажет, закон-то они не нарушают.
Или:
— Что такого я делаю?
Или:
— Ты хочешь, чтобы я себя холила и лелеяла, а потом жизнь распорядилась мной по своему усмотрению?
Или:
— По-твоему, все вокруг так прекрасно: продюсеры-воры, политики-сволочи, автомобили, телевидение, бомбы и все остальное?
Или:
— И что, этот мир стоит того, чтобы оставаться в здравом уме и трезвом рассудке?
И добавляла:
— Я и так, Ливио, в здравом уме и твердом рассудке.
Я отвечал, что наркотики не выход и что в них нет ничего благородного или хотя бы привлекательного.
— А те, кто их не принимает, такие все благородные? Да этим ублюдкам наплевать на все, кроме денег и карьеры; переступят через тебя и даже не заметят!
— Наверно, нормальные люди — это какие-то другие люди, — отвечал я.
— Например? — настойчиво спрашивала Мизия; весь прошлый день, всю ночь и все утро она безостановочно кружила по квартире.
— Например, твой сын, — отвечал я. — Или я, например. Или Марко, например.
— Тоже мне, нашел нормальных, — отвечала Мизия. — Сам знаешь, что это не так.
— Хорошо, но мир не станет лучше от того, что ты сделаешь себе харакири, — отвечал я, и у меня болели голосовые связки от того, что я пытался ее перекричать.