— Ну и как ужин? — спросил я, стараясь говорить бесцветным голосом: мне, мол, все равно.
— Хорошо. Очень-очень хорошо, — сказала она, засмеялась, потом сделала несколько пируэтов посреди комнаты.
— Почему ты не сказал, что мне оставили пакетик? — спросила она.
— Э нет, я сказал, — ответил я, чувствуя, как закипает у меня кровь. — Лежит в прихожей, вместе с почтой. Что-то ты не очень вроде интересовалась, скажи спасибо, что я ничего не выбросил.
Она уже перебирала десятки нераспечатанных писем в прихожей; вернулась с пакетиком, который оставил Томас Энгельгардт, и попыталась открыть его непослушными пальцами.
— Так это с ним ты ужинала? — спросил я, все еще пытаясь выплеснуть свое внутреннее напряжение на холст.
— Ага, — произнесла Мизия. Она открыла пакет, и как я ни старался не смотреть, но все равно увидел, что там: выпуклая коробочка и записка. Записку она тут же уронила и уставилась на нее, но поднимать не стала, так что поднял я; там было написано: «Прими этот маленький подарок в знак восхищения твоей красотой, изяществом, умом. Томас».
Я протянул записку Мизии; она прочла ее и улыбнулась, продолжая крутить в руках обтянутую красным бархатом коробочку.
— И что за маленький подарок? — спросил я.
Она открыла коробочку, отступив на несколько шагов, словно боялась, что я отберу ее и выкину вон: внутри лежала брошка в виде бабочки, вся усыпанная алмазами и рубинами. Мизия поднесла брошку к глазам и стала рассматривать со странным, смешанным чувством удовольствия и растерянности, которые только усиливались от ее внутреннего дисбаланса.
— Прелесть какая, да? — сказала она не то утвердительно, не то вопросительно.
— Не то слово, — произнес я, каменея от враждебности, копившейся во мне с той самой минуты, как я увидел Томаса Энгельгардта. — Скромный такой подарочек, а? Нет бы сразу прислать тебе пачку банкнот, правда?
— Брось, — сказала Мизия. — Вообще-то он очень чуткий. И даже романтичный. Не такой, каким кажется.
— Видел я его, — сказал я.:— С ним спокойно, да?
От одной только мысли, что она ужинала с ним, у меня сводило челюсти, я говорил со странным варварским акцентом и ничего не мог с собой поделать.
— Ты совсем его не знаешь, — сказала Мизия. — Ты понятия не имеешь, какой он. Увидел меня в одном фильме и сделал все, чтобы со мной познакомиться, а я и знать ничего не хотела, прогнала его, беднягу.
— Он играет в поло, да? — сказал я. — У него красивые мощные руки, он заказывает все самое лучшее в ресторане и все делает безукоризненно.
Я так злился на себя, что не выкинул сразу подарок Томаса, не придумал, как его отвадить, чтобы больше не появлялся.
— И, кстати, он очень много работает, — сказала Мизия, сжимая брошку с алмазами и рубинами. — Все время летает в Аргентину по делам своей фирмы, а в Париже сидит на работе до девяти, до десяти часов вечера. В поло он и правда играл, это их национальный спорт, а потом получил тяжелую травму и бросил. Он свалился с лошади, переломал себе все тазовые кости и раздробил полбедра, потом несколько лет заново учился ходить.
— Извини, не знал, — сказал я, пытаясь вспомнить, хромал ли он в тот раз, но нет: он стоял на пороге, закрыв проем своими широкими плечами, — правда, стоял как-то уж слишком неподвижно.
— Томас хорошо разбирается в искусстве. У него два высших образования, он читает книги, любит живопись и стихи, — сказала Мизия.
— Черт возьми. — Ее обычный критический настрой и чувство юмора куда-то подевались, и я расстроился, а еще удивился, что с поло я попал в точку. — Прямо человек эпохи Возрождения, только работает в офисе. Потрясающе.
— Ты просто его невзлюбил, — с другого конца гостиной ответила Мизия, и глаза у нее засверкали.
— Ничего подобного, — ответил я, стараясь говорить как можно небрежнее, — вот еще.
— И вообще я не собираюсь за него замуж или что ты там подумал, — сказала она. — Просто поужинала с ним, черт побери.
— Конечно, — сказал я. — Если бы и собиралась — что тут плохого? Меня же это все равно не касается. Дело твое.
Но она уже завелась, совершенно внезапно, как всегда теперь, когда у нее менялось настроение.
— Ты что, думаешь, мне важна вся эта ерунда? Думаешь, меня можно купить за дурацкую бриллиантовую брошку? Да у меня ни одного настоящего украшения за всю жизнь не было! — сказала она, сжимая брошку-бабочку.
Не успел я и слова сказать, как она распахнула окно и вышвырнула брошку-бабочку: секундный взмах — и вот уже рука вернулась обратно.