И только мы вынырнули в коридор, не способные ни говорить, ни думать, как звякнул ключ от входной двери — Мизия вернулась домой.
Они с Марко посмотрели друг на друга, как два ночных зверька, застигнутых внезапной вспышкой света, когда каждая мышца, нерв, клеточка тела судорожно напряжены и остается одно — ждать хоть какого-то сигнала, чтобы на него отреагировать.
— Как поживаешь? — спросил Марко с побелевшим лицом.
— Хорошо, а ты? — бесцветным голосом ответила Мизия. Ей требовалась новая доза, чем быстрее, тем лучше, но все же она вопросительно взглянула на меня; и каждая прядочка ее выбившихся из прически волос, каждая складочка ее одежды вновь толкали меня в море мучительных переживаний, в котором я так долго тонул той ночью.
Пришлось перевести взгляд на Марко, чтобы хоть как-то собраться с духом.
— Я написал ему письмо пару месяцев назад, — сказал я ей.
— Зачем? — сказала Мизия, такая напряженная и слабая, что казалось, она вот-вот рухнет, вот-вот разобьется прямо у нас на глазах.
— Я его видел, — сказал Марко, опередив меня с ответом, и махнул рукой в сторону комнаты маленького Ливио.
Мизия улыбнулась странной улыбкой, провела рукой по волосам и — чуть ли ни бегом бросилась в ванную комнату, заперлась там.
Мы с Марко пошли на кухню; он сел на старый деревянный стул и стал смотреть на шкафчики, плиту и холодильник, рассеянно переводя взгляд с одного на другое. Я поставил кипятить воду, чтобы приготовить растворимый кофе, следя за каждым своим движением, будто канатоходец: так же предельно сосредоточенно — и с затаенным страхом в душе. Мы не говорили и даже не смотрели друг на друга, не могли; я чувствовал, как пол плывет под ногами и как болят глаза и уши.
Потом пришла Мизия, опять бодрая и энергичная, как всегда в таких случаях, но уже не спокойная, как поначалу, а напряженная как струна. Она взяла приготовленный мной кофе, отошла к окну и повернулась к Марко, стараясь смотреть прямо перед собой.
— Так что? — сказала она!
— Так что? — повторил Марко, которого будто пригвоздили к стулу. Закашлялся, встал и повторил: — Так что?
Он не знал, каким тоном говорить и даже какую позу выбрать: прислониться к шкафчику, застыть посередине кухни, подойти к Мизии или отойти назад; опустить глаза, или поднять, или смотреть в другую сторону. Ни разу за все годы нашего знакомства я не видел, чтобы он был так неуверен и ждал, что разговор начнет другой.
— Вот он я, — сказал он, поднял вверх руки, тут же опустил, неловко попытался улыбнуться.
Мизия и не думала что-то предпринимать, у меня прямо сердце разрывалось при виде нее, столь неуверенной, во власти ностальгии и злобы: видно, эти чувства жили в ней давно, запрятанные куда-то глубоко, но то и дело овладевали ей вновь и вновь и снова отпускали.
— Поздновато, а? — сказала она.
— Не знаю, — ответил Марко, почти уже не следя за своим тоном. — Я ничего не знал. Думать не думал.
— Но и не стремился узнать, так? — сказала Мизия, и чашка кофе в ее руках задрожала. Выражение лица у нее все время менялось: вспышки переживаний сменяло резкое спокойствие, и тогда она уходила мыслями куда-то далеко.
— Так? — повторила она.
— Может быть, и так, — сказал Марко, и мне показалось, что он тоже дрожит. — Может, боялся сложностей, не знаю. Может, убегал от проблем. Или просто ни черта не понимал.
Мизия слушала его и постоянно двигалась, теребила волосы, они так играли на чувствах друг друга, что мне уже стало трудно дышать.
— Но вот я здесь. Я и не понял толком, о чем мне Ливио пишет, но тут же приехал, потому что речь шла о тебе.
— На редкость трогательно! — сказала Мизия; я очень остро почувствовал, какое ей приходится делать над собой усилие, чтобы держать удар.
Марко и не пытался противостоять ее беспомощной иронии, он просто смотрел на нее и смотрел в пол.
Мизию словно захлестывали мелкие, частые волны упрямства.
— Бог ты мой. На редкость романтично. С опозданием на пять с половиной лет, но чего уж там…
Марко потряс головой.
— Возможно, я ошибся и вел себя как идиот, но так уж вышло.
— Возможно, — сказала Мизия, и лицо у нее было по-настоящему взрослое, пожившее, разочарованное, не то что у него: лицо ребенка. Она хотела закурить сигарету, но зажигалка у нее дрожала.
И хотя я весь, до самой глубины души, был захвачен их разговором, мне показалось, что лучше оставить их одних; тихо и незаметно я направился к двери. Не столько из деликатности, а чувствуя себя виноватым: что не передал Марко слова Мизии в ночь ее свадьбы и что никогда не умел донести хотя бы до одного из них то, что я знал или думал о другом, потому что все время испытывал к ним противоречивые чувства.