Так что теперь я ползу по-пластунски, жмусь как могу к земле — отсюда не больно падать, пел Дилан. Мы слишком долго переливали из пустого в порожнее, называя это «культурой», и вдохновлялись идеологией непрерывного движения в никуда, которое достаточно тебя изматывает, чтобы дать иллюзию занятости, пока мир становится все гаже и гаже, а ты — рабом самого себя, рабом, золотящим олово, чтобы скрыть: ни на что нужное и конструктивное ты не способен.
Сам видишь, очередные слова, выкрикнутые в пустоту; что реально — так это моя дорожная сумка на полу перед входной дверью, а еще — что через десять минут я сяду на метро и поеду в Хитроу, а там сяду на самолет до Лимы, где меня подберут ребята из «Хаутам»: бедолаги пытаются что-то сделать, выступая против политики посаженного ЦРУ ублюдочного правительства, против маоистов, наркоторговцев, транснациональных компаний, католических миссионеров и вообще против всех. Кто знает, может, для меня это шанс заниматься той единственной работой, которую я умею делать, не заботясь в кои-то веки о себе любимом и о прибыли, которую она принесет. Так вот, я хочу снимать, не вдохновляясь ничем посторонним, просто показать жизнь такой, какую ни на одном новостном канале не могу показать, и единственное, что меня волнует, — будет ли от этого хоть какая-то практическая польза.
Прости, что я не позвонил тебе (и что ты, наверное, искал меня, а найти не мог), но я не хотел, чтобы ты считал себя виноватым или связанным обязательствами и так далее, тебе и так слишком часто приходилось быть свидетелем самых моих дурацких поступков. Сейчас мне кажется, что я до сих пор не сделал ничего такого, что имело бы смысл или реальную ценность, я говорю и о том, что сделал сознательно, и о том, что получилось само по себе, и все мне кажется пустым и никчемным, жалкий обман, как и все, что теперь удается состряпать, продать и разрекламировать.
Прощаюсь, а то опоздаю на самолет, надеюсь, тебе живется интересно и ты думаешь не о том, удастся или нет устроить выставку, а о том, что сам испытываешь, о людях рядом с тобой и обо всем остальном. Если вдруг повидаешься с Мизией и малышом или будешь говорить с ними по телефону, мысленно поцелуй их обоих за меня, но, пожалуйста, не говори, что я тебя просил, и про это письмо тоже говорить не стоит. Пока!
19
Двух месяцев не прошло, как мы стали жить вместе, — и Паола забеременела. Я часто думал, что было бы, не случись у Марко душевный кризис, ведь тогда бы я вернулся в Лондон, в нашу с ним беспорядочную жизнь, впрочем, все эти мои размышления были совершенно бесполезны. Когда Паола сказала мне о беременности, я не обрадовался и не огорчился, а воспринял это так, словно еще немного растянулась обволакивающая нас ткань спокойных ощущений и мыслей. Будто письмо Марко непроницаемой перегородкой отделило меня от волнений этого мира; хотелось расслабить мышцы, прикрыть глаза, плыть по течению в укрепленной капсуле моей новой жизни.