В общем, наказание какое-то, а не выставка; я смотрел то на часы: когда же, наконец, все это закончится, то на входную дверь, в надежде, что придут хоть какие-то нормальные люди, и тут вошли Мизия и Томас, ее муж.
Я даже не сразу узнал ее, так она изменилась: другой цвет лица, другая одежда, и вся она была не похожа на ту Мизию, с которой я расстался в Париже среди чемоданов и коробок, готовых к отправке в дом Энгельгардта; снова она была той яркой, блестящей Мизией, какой я увидел ее в первый раз, но только еще красивей и элегантней; словно видение возникла она в этом безликом сборище.
Она бросилась ко мне, обняла и поцеловала, как всегда, стремительно.
— Ливио, как здорово! Чудеса да и только! Открыла газету в гостинице, совершенно случайно, и увидела твое имя — большущая статья на странице с местными новостями!
— Здорово, — сказал я, совершенно ошеломленный ее чудесным, словно в старой голливудской сказке, преображением. Сейчас Мизия выглядела просто потрясающе, от той печали и вечной тоски, из-за которых я так страдал в Париже, не осталось и следа. Ее взгляд, черты лица — вся она была переполнена жизненной энергией, каждый жест, каждое движение — очаровательны.
— А как поживает маленький Ливио? — спросил я.
— Замечательно, — ответила Мизия с улыбкой, ослепившей меня. — Мы оставили его в Париже, у одноклассника. Он был так возбужден и увлечен, что едва не забыл с нами попрощаться.
— Как у одноклассника? — Голова моя пошла кругом: сколько же времени прошло, как же жизнь вновь разбросала нас…
— У его одноклассника, — сказала Мизия. — Он уже ходит в школу.
Все это так неожиданно навалилось на меня, что просто не укладывалось в голове; я смотрел на Мизию и не мог оторваться: глаза блестят, лицо — порозовевшее, округлое, с упругой кожей, на редкость четким контуром.
Она повернулась к мужу, который стоял за ее спиной, ожидая, когда мы кончим здороваться, и сказала мне:
— Это Том, Ливио.
Многозначительно махнула рукой мне, потом ему:
— Вы уже встречались, не так ли? — Глаза ее улыбались, губы тоже, она порхала между нами, словно редкая бабочка, которая вылетела из несчастной и недовольной своим существованием куколки.
Томас Энгельгардт энергично пожал мне руку.
— Конечно, мы уже виделись. Как дела?
— Хорошо, а у тебя? — сказал я, смутно ощущая былую неприязнь, от которой скоро не осталось и следа. Потому что он тоже вроде совершенно изменился, от него исходила та же самая жизненная энергия, она ощущалась и в фигуре, и в движениях, и даже во взгляде, который запомнился мне вызывающим и лишенным какой-либо любознательности.