Томас, который, казалось, с головой ушел в разговор с моим галеристом, повернулся ко мне.
— Вот с монетами я намучился. Там висело всего два телефона-автомата. Монеток постоянно не хватало, так мне их коробками возили из офиса.
Он улыбался гордо, как покоритель вершин, как человек, способный решить любую проблему, и смотрел на меня своими светло-ореховыми глазами, предлагая дружбу, а если надо и поддержку; немного красуясь своей надежностью и выставляя напоказ передо мной, близким другом Мизии, свои к ней чувства. Я, как ни старался, симпатии к нему не испытывал, и мне не очень нравилось, что он надавил на Мизию, пусть и ради пользы дела, но и враждебно относиться к Томасу больше не получалось; вот я и застрял где-то посередине, и рот мой кривился в неестественной улыбке.
Мизия, видимо, что-то почувствовала, интуиция у нее была потрясающая, и стиснула одной рукой мужа за локоть, а другой — меня, словно соединяя нас узами дружбы.
— Ну, хватит! — сказала она. — У Ливио замечательная выставка, скоро родятся два малыша, мы наконец-то все вместе, вечер потрясающий, я счастлива, и вы, надеюсь, тоже.
Я сказал ей, что тоже счастлив; за столом все улыбались, сами не понимая почему.
А потом наша компания распалась: ушла со своей подругой бабушка, ушла мама со своим мужем, не простившись с бабушкой, ушел и мой галерист, унося чек, выписанный Томасом; Мизия записала мне на листочке свой новый адрес и номер телефона: «Завтра мы улетаем в Аргентину, но через неделю вернемся в Париж. Созвонимся сразу же». Я остался один с Паолой на внезапно опустевшей улице промышленного ломбардского городка.
Мы ехали на нашем подержанном «рено» по автостраде в Милан; миновали пригород, новостройки, спящие торговые комплексы и гипермаркеты; оба молчали. Время от времени я поглядывал на Паолу, ожидая, что она что-то скажет после такого бурного вечера, где было столько взглядов и разговоров, но она молчала и смотрела вперед.
— Ну что? Как тебе Мизия? — не выдержал я.
Паола выдержала паузу, потом сказала:
— Ну что, очень красивая, живая, умная и все такое.
— Что? — сказал я, раздраженный тем, что говорила она как бы нехотя.
— А что еще? — спросила она, опять же, не глядя на меня.
— Тон у тебя какой-то странный. — Я нервничал, потому что она явно осторожничала и недоговаривала.
— Нормальный тон, — ответила Паола, сдержанная, верная себе и такая далекая от нас с Мизией.
— Так все-таки что? — Я вдруг понял, что ненавижу ее.
— Да ничего. — В конце концов она все же повернулась ко мне. — Если ты так настаиваешь… Пожалуй, она немного перебарщивает. Не то звезда, не то чокнутая. Привыкла быть в центре внимания и слишком хорошо понимает, что производит впечатление. Все ее слушают, хоть она и говорит о том, что касается только ее. Ну, еще она очень симпатичная и благородная, само собой, твоя давняя подруга, сразу видно. Замечательно, что она купила пять картин и помогла продать еще шесть.
— При чем тут картины! — закричал я голосом-мегафоном, которого она еще никогда не слышала. — Плевать на картины! Мне на все плевать!
Я опустил стекло, впустив в салон холодный влажный воздух; я просто кипел от ярости при мысли, что про Мизию можно вот так думать потому только, что она не укладывается ни в какую простую и удобную схему.
21
Через три недели после встречи на моей выставке Мизия позвонила из Парижа, приветливая и полная добрых чувств:
— Негодяй ты этакий, я все ждала твоего звонка. Сегодня привезли картины, они замечательные! — сказала она.
— Я отвык от того, что тебе можно позвонить, — оправдывался я.
Так и было: каждый божий день я смотрел на листок с номером ее телефона, но так и не решился снять трубку.
— Ну ты даешь, Ливио, — сказала Мизия. — Я уже подумала, что ты во мне разочаровался и не хочешь со мной разговаривать.
— Да ты была замечательная. Появилась тогда, словно чудесное видение!
Паола сидела в нескольких метрах от меня, перед телевизором; сам этот ее неподвижный, устремленный вперед взгляд свидетельствовал, как мне казалось, о враждебных чувствах к Мизии.
— Да ладно тебе, — сказала Мизия. — Передаю трубку маленькому Ливио.