За нами увязались три собаки, они то ластись к нам, то вдруг останавливались в нерешительности, видно, совсем отвыкли от хозяев за время их отсутствия. Дети пытались их погладить, гонялись за ними по коротко стриженной траве. Только маленький Ливио немного отставал от нас; своим сосредоточенным выражением лица он напоминал мне отца и всякий раз, как замечал мой взгляд, отворачивался, недовольный, что его изучают.
Мизия привела нас на поле, где стояли десятки небольших цитрусовых деревьев, пожелтевших и наполовину высохших.
— О, матерь божья, — воскликнула она и потрогала пальцами несколько засохших веточек, словно переживая за каждую из них.
— Их не поливали? — спросил я.
— Про них вообще забыли, — сказала она, продолжая разглядывать ряды малорослых полумертвых деревьев. — Не поливали, не пропалывали, не удобряли. Забыли и все. Это Пьеро должен был всем этим заниматься. Он затем сюда и приехал.
Мы походили по погибшей цитрусовой плантации; вокруг, до самого горизонта, все было плоско и голо, лишь километры травы да редкие кусты.
— Ты не представляешь, сколько времени я провела здесь, когда только приехала. Я считала, что вот тут граница нашего сада и ее надо как-то обозначить. Представляла себе, какая здесь будет красота, когда дети вырастут. Целыми днями делала чертежи, проектировала, — сказала Мизия.
— А теперь? — спросил я, пораженный тем, сколько надежд она, оказывается, связывала с этими чахлыми, засохшими деревцами и, вложив в них всю душу, потом бросила на произвол судьбы. Но я не разделял ее чувств; мысль о границе личной территории семьи Энгельгардт не вызывала у меня никакого умиления, скорее напротив, и сейчас даже солнечные очки Мизии стали меня раздражать.
Она все еще смотрела на обрубки цитрусовых деревьев:
— Не знаю. Земли здесь хоть отбавляй, но этой чертовой латифундией никто не занимается. Хотя вообще-то здесь красиво, и отдохнуть можно замечательно, на лошадях покататься, например, но если вдуматься — бред какой-то. Все овощи и фрукты мы закупаем, а здесь и климат прекрасный, и вода есть, могли бы все выращивать сами, тут столько людей живет, и все в страшной нищете. Главное — дело делать, просто и разумно, и все пойдет само собой.
— А никто ничего не делает? — спросил я.
Эти разговоры тоже меня злили: уж лучше бы она вела себя как нормальная латифундистка и наслаждалась тем, что приобрела, выйдя замуж.
— Сам видишь, — она развела руками, — все так привыкли к этим просторам, заброшенным и невостребованным: тысячи гектаров земли принадлежат одному хозяину и служат лишь пастбищем для коров, как сто или двести лет назад. И никто и пальцем не хочет пошевелить.
— А что можно сделать? — спросила ее Паола, словно хотела продемонстрировать опечаленной Мизии свой трезвый ум и самообладание.
— Например, выращивать цитрусовые, — сказала Мизия, опять показав на свои заморыши. — Если за ними ухаживать, и главное — поливать, они растут здесь прекрасно. Тут можно устроить огромные плантации, и земля не будет простаивать, и сколько людей будут задействованы.
— И что мешает? — спросил я, измученный солнцем и раздираемый противоречивыми чувствами.
— Да никто в этом не заинтересован и не хочет этим заниматься, — сказала Мизия. — Все наши землевладельцы ведут себя как потомственные испанские колонизаторы. Разграбили тут все, что могли, камня на камне не оставили. Вот теперь мы и пожинаем плоды. Кошмар какой-то.
— А немецкие землевладельцы? — спросил я, думая о разговоре с Томасом прошлым вечером: о том, как он смотрел на меня, как сидел, утопая в кресле.
— Да все они одним миром мазаны, — сказала Мизия. — Срослись со своими социальными масками и разыгрывают одну и ту же нелепую пантомиму.
— Даже Томас? — спросил я.
Паола шла перед нами и вела Веро за руку; время от времени она к нам оборачивалась, держа голову очень прямо — знак того, что свое мнение составила раз и навсегда. Маленький Ливио поймал ящерицу и показывал ее, держа в ладонях, Элеттрике, та была полна любопытства, но побаивалась.
— Том, как-никак, поездил по свету, — сказала Мизия. — Он-то, само собой, согласен, что надо что-то делать. И никогда не мешал мне, когда я тут деревья сажала. Наоборот, только поощрял.
— И что же? — Я понимал, что веду себя бестактно, но в глубине души жаждал подложить мину под саму основу новой жизни Мизии или хотя бы понять, на чем она крепится.