— Неправда. — Она сжала мне плечо. — Тебе плохо. Я тебя знаю. Ты такой мрачный. Тебе скучно.
— Да нет же, — возразил я фальшивым, вымученным тоном. Я показал ей на одного из ее соседей, который, горделиво потряхивая своими волнистыми волосами, делал ей какие-то знаки. — Тебя зовут.
— Брось, — сказала Мизия, — ты умираешь от скуки, и тебе все здесь омерзительно. Ужин, гости и вообще.
Я пожал плечами, потому что не мог ни согласиться с ней, ни опровергнуть ее слова, а только улыбался, вконец измученный.
— Тебя просто с души воротит, — Мизия явно перебрала, я почувствовал это и по ее голосу, и по глазам и испугался. — Тебе кажется, что я стала такой же дрянью, как все они, и живу по уши в дерьме.
— Перестань, Мизия. — Я начинал уже беспокоиться всерьез. «Дряни», сидящие за длинным столом, по-прежнему смотрели на нас: морды породистых лошадей и клювы охотничьих соколов все назойливее оборачивались в нашу сторону.
— Я сразу поняла, — сказала Мизия. — Едва ты приехал, в тот же день.
Она все больше возбуждалась, я-то знал, как с ней это происходит.
Любительница догов, что сидела слева от меня, оглядев нас пронзительно-изучающим взглядом, встала:
— Садись на мое место, если вам надо поговорить, — сказала она Мизии. Мне показалось, что на ее узких губах мелькнула нехорошая улыбка, остальные гости, которые тоже начали вставать и меняться местами, двигаясь, как заводные куклы в плену заученных жестов, искоса поглядывали на нас.
Мизия, не задумываясь, села рядом со мной и, подперев щеку рукой, повернулась ко мне.
— Тебя так и тянет вынести окончательный приговор. Какой неприятный сюрприз: твоя лучшая подруга стала настоящей дрянью.
— Да ладно тебе, — сказал я, невольно подмечая все телодвижения ее отца и старой Энгельгардт, которая сидела, повернувшись ко мне в профиль, выделяя голос Томаса и резкий смех Паолы, ловя тоскливый взгляд маленького Ливио и наблюдая, как веселятся наши дети, бегая за собаками, и как Пьеро вместе с управляющим на краю луга завершает последние приготовления к праздничному фейерверку.
— Тогда скажи мне, что это не так. Что я не стала дрянью — мерзкой латифундисткой, с которой у тебя нет ничего общего.
— Перестань, Мизия. — Я хлебнул горькое, густое вино и опустился еще ниже.
— Нет, скажи, — настаивала Мизия с воспаленным взглядом и до боли сжимая мне левое плечо ищущими правды пальцами.
— Ты не стала ни дрянью, ни мерзкой латифундисткой, — сказал я в конце концов, словно хотел глотнуть воздуха откуда-то издалека, — ты просто стала другой, не такой, какой я тебя знал или думал, что знаю. Но это нормально, наверное.
— Почему? А какой была я, та, какую ты знал? Объясни.
— Другой.
— В каком смысле другой? — Глаза у Мизии стали, как у заморской кошки, и она словно пыталась заглянуть ими мне в душу.
— Другой и все, — сказал я, чувствуя себя собакой, тупо вцепившейся зубами в кость.
— Что значит другой? — не отставала Мизия. — Бесшабашнее, свободнее, наивнее, глупее, симпатичнее, несчастнее? Какой именно?
— Другой, — повторил я, цепляясь уже за край уступа, а не за кость, ослепнув и оглохнув от страха сорваться в пропасть.
— Извини, Мизия, — сказала старая Энгельгардт, направив на нее костлявую руку, точно полицейскую дубинку. — А нельзя ли прервать вашу оживленную, задушевную беседу? Что-то она очень затянулась.
Мизия повернулась к ней: я заметил, что на лице ее промелькнуло виноватое выражение и тут же исчезло, да так быстро, что глаза у нее сразу потемнели.
— Нельзя! — отрезала она.
Энгельгардт дернулась, словно ее ужалила оса; вслед за ней на нас стали оборачиваться все новые и новые лица — недоумевающие, напуганные непривычным поведением.
Мизия вскочила на ноги.
— Нельзя и все тут, — сказала она старой Энгельгардт. — Невозможно. Я разговаривала с моим лучшим другом о том, что мне очень интересно, и я решительно не хочу, чтобы меня прерывали по какому-нибудь пустячному и дурацкому поводу.
Еще несколько лиц повернулись к нам: все за столом застыли, как на стоп-кадре, старая Энгельгардт усилием воли сдержалась.
— По-моему, дорогая Мизия, ты ведешь себя невежливо, — сказала она, прищурившись.
— Я веду себя очень даже невежливо, дорогая Инес, — сказала Мизия, — ты даже представить себе не можешь, насколько!