Марко сидел белый как полотно; он, как и я, балансировал на самом краю истины, которая ему самому, вероятно, представлялась неопределенной.
— Ты не знаешь, о чем говоришь. Ты даже не представляешь себе, что я пережил с Мизией.
— А в чем причина? — спросил я. — Может быть, дело в том, что у нее есть собственный и непростой внутренний мир и она не курила тебе фимиам и не воздавала почести как божеству? Может быть, тебе иногда приходилось из-за нее страдать? Может быть, приходилось уделять ей больше времени, внимания и сил, чем ты рассчитывал?
— Хватит молоть чушь. — Теперь Марко уже не держал никакой дистанции. — Ты все малюешь двумя красками. Видишь только то, что лежит на поверхности.
— Это у тебя поверхностное восприятие. — Я пытался перекричать царящий в пивной гвалт. — Это ты всегда боялся зайти слишком далеко. К чему-то прикрепиться душой. Это ты держался на расстоянии, когда был нужен ей.
— Я не был нужен ей, — упорствовал Марко, но отчаяние быстро брало в нем верх над другими чувствами, выплескивалось из его глаз. — Она всегда была слишком нетерпелива, независима, тверда и упряма и не нуждалась ни в ком.
— Я был рядом, когда она нуждалась в тебе. Когда ее затягивало в водоворот, потому что ты не хотел брать на себя ответственность, не хотел связывать себя, не хотел ничего знать о вашем ребенке.
— Она ушла, — сказал Марко таким слабым, измученным голосом, что мне стало не по себе. — Про ребенка я узнал только в Париже, когда она сказала мне, что уже слишком поздно.
— Однако ты не слишком старался узнать об этом раньше. — Пот стекал по моему левому виску, рубашка была влажной, как лягушачья кожа. — Потому что твои фильмы были важнее, не так ли? Потому что все остальное уходило на задний план? Потому что ты великий режиссер, который знает себе цену?
— Я пытался спасти себя, — сказал Марко с таким отчаянием, что весь мой обличительный пыл угас. Он закрылся рукой; никогда в жизни я не видел его настолько уязвимым. — Ты не представляешь, как с ней бывает тяжело. Насколько она может быть жесткой, нетерпеливой и нетерпимой. Эта ее манера давить на тебя, не давая передышки, вытягивать из тебя все до последнего, посылать все к черту, если ты не отвечаешь ее ожиданиям.
— А ты не отвечал ее ожиданиям? — Как я ни старался, голос мой звучал враждебно.
— Не всегда, — сказал Марко. — Иногда мне казалось, что все в порядке. Что я отдаю ей всего себя целиком. Иногда у меня не оставалось почти ничего, еле-еле хватало самому, чтобы выжить. Иногда мне надо было побыть одному, освободиться от этого постоянного пресса. А она совершенно не могла этого понять, считала предательством.
— Потому что ее хватает на все, — сказал я. — Она всегда рядом, когда нужно. Она не бывает слишком уставшей, слишком занятой или слишком несчастной.
Марко опрокинул еще одну рюмку водки, но уже через силу, — казалось, что это единственное движение, на которое он сейчас способен.
— Я не понимаю, почему ты не женился на Мизии. После того, как я оказался таким подлецом и улетучился.
— Потому что ей был нужен ты. — Я не смог удержаться от упрека. — А я всегда был только ее лучшим другом, только так она меня и воспринимала. А улетучиться тебе не удалось.
— Даже когда меня не было? — спросил Марко. — Когда я не писал, не звонил, никак не давал о себе знать? Много лет подряд?
— Нет, — сказал я. — Она не переставала думать о тебе.
— Но ведь и она не давала о себе знать, — возразил Марко. — Не искала меня.
— Это должен был сделать ты, — сказал я, отметая заранее все его возможные отговорки.
— Ну, хорошо, — согласился Марко, — но мне не верится, что она только и делала, что посыпала голову пеплом. А этот аргентинец, великий игрок в поло?
— Он был нужен, чтобы выжить, по твоим собственным словам.
Марко улыбнулся — более жалкой улыбки я никогда не видел:
— То есть, это я во всем виноват?
— Да, ты, — сказал я. — Твоя проклятая дистанция. Мизия никогда не чувствовала себя свободной от тебя, она всегда заполняла пустоту, которую ты в ней оставил.
Прежде, чем что-то сказать, Марко обвел взглядом пивную, полную разгоряченных лиц, жестикулирующих рук, громких голосов, смеха, музыки и дыма:
— По сути, я — причина несчастья всех, так? Не говоря уж о себе самом.
Я был готов ответить ему так, как он заслуживал, как вдруг почувствовал страшную слабость. Я прикрыл глаза и откинулся на спинку стула; мне казалось, что я вот-вот потеряю сознание от жары, духоты и водки, которая плавила мою кровь.