— Теперь я хочу делать только то, что меня действительно вдохновляет, — сказал Марко. — То, во что я верю безоговорочно. То, что не требует компромиссов, уступок и понижения планки.
— И ты можешь это сделать, — сказал я. — У тебя есть имя, есть команда. Зачем тебе продаваться американцам?
— Незачем, — сказал Марко. — Плевать я хотел на прокат по всему миру. Пусть они им подавятся. Я хочу снимать фильмы, которые люди будут стремиться посмотреть. Их мало кто увидит — тем лучше. И я хочу получать удовольствие, снимая их. Хочу импровизировать, переделывать, менять правила игры, когда взбредет в голову.
— К черту законы рынка, — сказал я.
— К черту рассудительность, — сказал Марко. — К черту объяснения и оправдания.
— К черту продажность.
— К черту слащавость.
— К черту жесткие рамки.
Мы заказали еще пива, но у нас и без него кипела кровь.
— Хочу снять фильм про Италию, — сказал Марко. — Про то, почему таким, как мы, пришлось уехать. Про то, почему нам пришлось стать изгнанниками без рода и племени, про наше отчаяние.
— Про коррупцию и всеобщее, медленное загнивание, — сказал я.
— Про повсеместную подлость и двуличность. Про лицемерную снисходительность, за которой скрывается постоянное злоупотребление своей властью.
— Про воров, притворяющихся жертвами. Про публичные увеселения и публичное равнодушие.
— Про клириков на министерских постах. И президентов Республики, остающихся клириками.
— Про политических преступников, которые продолжают получать парламентскую зарплату.
— Про мафиози во главе партий, корпораций и газет.
— Про засилье болтливых идиотов, силиконовых грудей и фальшивых улыбок на телевидении.
— Про торжествующие повсеместно бесчестность и обман.
— Про конфликты интересов, на которые все закрывают глаза, и двойные игры, вызывающие всеобщее восхищение.
— Про портных, которые считают себя князьями эпохи Возрождения.
— Про притворство, кривляние и куплю-продажу вранья.
— Про уничтожение природы, о котором все молчат.
— Про автострады и автомобили, от которых нет продыха.
— Про строителей автострад и производителей автомобилей, от которых нет продыха тем, кто на автомобилях ездит.
— Единственная страна в мире, где можно верить во что-то только до шестнадцати лет, если не хочешь, чтобы тебя всю жизнь потом считали дегенератом, — сказал я.
— Хочу создать фильм-оружие, — сказал Марко. — Надоело спасаться бегством и ликовать, если нашел щель, в которую можно спрятаться и есть свой кусок пирога. Хочу сделать бомбу и швырнуть ее в вонючее болото.
— И не делать вид, что ничего не происходит. Не брать вину на себя, не бить себя в грудь и не каяться.
— И мы сделаем это вместе, — сказал Марко. — Без миллионного бюджета, как раньше. Не будем ничего выклянчивать, справимся сами. Это должен быть жесткий, резкий, хлесткий фильм. Черно-белый, пленка шестнадцать миллиметров. Я за кинокамерой, ты ставишь свет или что ты там хочешь делать. Найдем техника помоложе и потолковее, которому обрыдла рутина. Найдем независимого прокатчика, который будет хоть отчасти верить, что кто-нибудь пойдет в кино на мой фильм.
— Пламенный привет фантастике и американцам, — сказал я.
— И позовем Мизию, — сказал Марко. — Спросим, не хочет ли она вернуться, рискнув всем.
— Эх, хорошо бы, — сказал я, взлетая на крыльях фантазии, как серфингист на приливной волне. — Я, ты и Мизия снова вместе, это была бы настоящая бомба.
— Да. — Взгляд Марко стал совсем другим, казалось, внутри него переключили рубильник и электричество потекло по другим проводам. — Думаешь, она бы согласилась? Всерьез подумала бы об этом?
— Может быть. Если как следует объясним ей, о чем речь. Она достаточно сумасшедшая, чтобы согласиться.
— Какая она теперь? — спросил Марко.
— В смысле?
— В прямом. Последний раз я ее видел в том французском фильме, восемь или девять лет назад.
— Удивительная. Даже лучше, чем в двадцать четыре года. Стала еще интереснее после всего, что выпало на ее долю.
— Да, но какая она? Что за человек, я имею в виду.
— Похожа на себя прежнюю. Но богаче внутри и сложнее. Она ничего не утратила за эти годы, а теперь, кажется, наступил тот волшебный миг, когда стало раскрываться все, что в ней было заложено.
Марко кивал, ему не сиделось на месте, столик ходил ходуном. Он взял счет, поднялся.