— Ливио, может, ты еще не понял, что быть художником — это не только писать картины, будь они хорошими или плохими.
— Что же еще? — спросил я; по левому виску стекал пот, мне не хватало воздуха.
— Еще много всего, — сказала галеристка. — Надо общаться с людьми. Хоть немного работать над имиджем: ты должен вызывать интерес и иметь товарную привлекательность. Ходить и на чужие выставки, вращаться в этих кругах. Появляться на людях, беседовать с коллегами и журналистами. Звонить время от времени кому-нибудь из известных критиков и просить совета. Приглашать его в свою студию, дарить иногда картины. Заставь себя хотя бы быть подружелюбнее с асессором по культуре, когда сталкиваешься с ним у меня в галерее. Поддерживай связь с редакциями газет. Если у тебя есть знакомства в муниципалитете, в департаменте выставок, то, само собой, это очень кстати. Знакомства с людьми, которые могут что-нибудь сделать на телевидении, даже на региональном, тоже очень кстати.
— Я художник, а не сутенер и не проститутка, — сказал я.
— Но свои картины ты продать хочешь, — сказала галеристка. — Иначе ты бы здесь сейчас не стоял. А раз ты их продаешь, то не помешало бы, чтобы их рыночная стоимость росла от выставки к выставке, из года в год, а не оставалась бы неизменной, как цена на хлеб.
— Я уже не уверен, что хочу их продавать. Я уже не уверен, что вообще хочу что-то делать в этой стране.
— Мой дорогой Ливио, везде будет то же самое. Чтобы вести себя как дикарь и нелюдим, нужны средства. Если их нет, то, поверь мне, участь твоя незавидна. Очереди из желающих понять тебя, мой дорогой, пока не видно.
Я вышел на улицу в таком состоянии, будто у меня в кармане лежало медицинское заключение о моей неизлечимой болезни: казалось, я наглотался яда и он сжигает мне горло и легкие; я шел, согнувшись и еле дыша. Мне казалось, что я достиг мертвой точки моих взаимоотношений с миром, и виноват в этом был не мир, а я; казалось, что я целиком растерял дарованные мне любопытство, интерес, порывистость, прошел мимо всех приоткрытых и распахнутых дверей на моем пути и при этом не получил взамен ни удовольствия, ни удовлетворения, ни ключей от другой жизни. Казалось, я двигался вперед, придавая значение только мечтам, обманчивым ощущениям, искажению реальности, не обращал внимания на очевидные вещи и даже не пытался подготовить хотя бы самый скромный арсенал для защиты и нападения в случае необходимости. Все дело в том, что я не хотел взрослеть до тех пор, пока жизнь не навалилась на меня всей своей тяжестью, но и тогда я не перестал вести себя как ребенок: не желая ничего понимать, не желая меняться и продолжая упорно идти навстречу миражам. Дальше пути не было, и резервы исчерпаны до конца.
Домой я добирался целый час: поехал кружным путем и полз в потоке машин, как таракан, отравленный инсектицидом. Но мне и не хотелось доехать: я бы предпочел навсегда остаться в салоне автомобиля, распавшись на составные части.
Но я доехал и даже смог найти свободное место у тротуара, смог дойти до дома. Я задержался перед уродливым зданием, выстроенным в типично фашистском стиле: помню, какими отвратительными показались мне эти карнизы, когда я впервые их увидел. Меня затошнило при одной мысли о зеленоватом мраморе в холле, я сбился с шагу, вспомнив бледное лицо консьержки за стенками ее аквариума. Я подошел к стеклянной двери, надеясь, что хотя бы не увижу собственное отражение, и тут от оглушительного автомобильного гудка у меня чуть не лопнули барабанные перепонки; я дернулся как припадочный и резко обернулся.
Старый зеленый праворульный «ягуар», стоявший на другой стороне улицы, выглядел более потрепанным, чем «ягуар» Марко, но это был именно он, потому что сам Марко бежал ко мне, яростно размахивал руками, и кричал:
— Ливио!
Все мои не-чувства разом сжались внутри, я сглотнул, прищурил глаза, отвернулся и пошел ко входу в подъезд.
Марко догнал меня на середине тротуара и схватил за руку:
— Подожди!
Я оттолкнул его, отвернувшись в сторону, что было непросто, потому что мы стояли вплотную друг к другу.
— Оставь меня в покое. Нам не о чем говорить.
Марко отпустил меня, но через два шага опять догнал и загородил дорогу.
— Ливио, постой, — сказал он. — Дай мне хоть минуту, я же специально приехал, черт возьми. Я со вчерашней ночи за рулем.
— Это твои проблемы. — Я не сводил глаз с ручки стеклянной двери, но он все равно оказывался у меня перед глазами, усталый, небритый, с всклокоченными волосами.
— Поздно. Всего хорошего. — Я оттолкнул его плечом, и у меня больше ни на что не осталось сил.